Мастер и Маргарита - Михаил Булгаков

Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и помере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые можетзабираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, –поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетскогоОзириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза,и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, котороговесьма почитали некогда ацтеки в Мексике.

И вот как раз в то время, когда Михаил Александровичрассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллеепоказался первый человек.

Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно,разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличениеих не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человекэтот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй– что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левуюногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.

Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда негодится.

Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, иросту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов,то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он былв дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет онлихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головыпуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко.Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна вышедругой. Словом – иностранец.

Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт,иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, вдвух шагах от приятелей.

«Немец», – подумал Берлиоз.

«Англичанин, – подумал Бездомный, – ишь, и не жарко ему вперчатках».

А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратомокаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые и чтооно его заинтересовало.

Он остановил свой взор на верхних этажах, ослепительноотражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце,затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-тоснисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, аподбородок на руки.

– Ты, Иван, – говорил Берлиоз, – очень хорошо и сатирическиизобразил, например, рождение Иисуса, сына божия, но соль-то в том, что еще доИисуса родился еще ряд сынов божиих, как, скажем, фригийский Аттис, коротко жеговоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе и Иисуса, инеобходимо, чтобы ты, вместо рождения и, скажем, прихода волхвов, описалнелепые слухи об этом рождении... А то выходит по твоему рассказу, что ондействительно родился!..

Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую егоикоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же моментБерлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился кписателям.

Те поглядели на него удивленно.

– Извините меня, пожалуйста, – заговорил подошедший синостранным акцентом, но не коверкая слов, – что я, не будучи знаком, позволяюсебе... но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что...

Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось,как приподняться и раскланяться.

«Нет, скорее француз...» – подумал Берлиоз.

«Поляк?..» – подумал Бездомный.

Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых жеслов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то естьне то чтобы понравился, а... как бы выразиться... заинтересовал, что ли.

– Разрешите мне присесть? – вежливо попросил иностранец, иприятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними итотчас вступил в разговор.

– Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса небыло на свете? – спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленыйглаз.

– Нет, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз, – именноэто я и говорил.

– Ах, как интересно! – воскликнул иностранец.

«А какого черта ему надо?» – подумал Бездомный и нахмурился.

– А вы соглашались с вашим собеседником? – осведомилсянеизвестный, повернувшись вправо к Бездомному.

– На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться вычурно ифигурально.

– Изумительно! – воскликнул непрошеный собеседник и,почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: –Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще ине верите в бога? – он сделал испуганные глаза и прибавил: – Клянусь, я никомуне скажу.

– Да, мы не верим в бога, – чуть улыбнувшись испугуинтуриста, ответил Берлиоз. – Но об этом можно говорить совершенно свободно.

Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, дажепривизгнув от любопытства:

– Вы – атеисты?!

– Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомныйподумал, рассердившись: «Вот прицепился, заграничный гусь!»

– Ох, какая прелесть! – вскричал удивительный иностранец изавертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.

– В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатическивежливо сказал Берлиоз, – большинство нашего населения сознательно и давноперестало верить сказкам о боге.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожализумленному редактору руку, произнеся при этом слова:

– Позвольте вас поблагодарить от всей души!

– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомилсяБездомный.

– За очень важное сведение, которое мне, какпутешественнику, чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснилзаграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело напутешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазамидома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.

«Нет, он не англичанин...» – подумал Берлиоз, а Бездомныйподумал: «Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!» – иопять нахмурился.