Богач, бедняк... Том 2 - Ирвин Шоу

Она добралась до спортивной страницы. Интересно, какие лошади принимают участие в скачках сегодня днем в Голливудском парке? Колину нравились бега, и, по правде говоря, он был азартным игроком, и они часто ходили на ипподром. В прошлый раз он выиграл приличную сумму и купил ей подарок – брошь-веточку. Изучив список лошадей, она поняла, что сегодня никакое украшение ей не светит, и хотела было уже отложить газету, как вдруг увидела фотографию двух боксеров на тренировке. Боже, подумала она, опять всплыл! Она прочитала заголовок: «Генри Куэйлс и его спарринг-партнер Томми Джордах на разминке в Лас-Вегасе. Матч в средней весовой категории состоится на следующей неделе».

Гретхен ничего не слышала о своем брате Томасе после того памятного вечера в Нью-Йорке. Она почти ничего не знала о боксе, но вполне достаточно, чтобы понять: Томас сейчас работает в качестве чьего-то спарринг-партнера. Выходит, после победного боя в Куинсе удача от него отвернулась. Она аккуратно сложила газету, так чтобы фотография не попала на глаза Колину. Она, конечно, рассказывала ему о Томасе, так как никогда ничего от него не скрывала, но сейчас ей не хотелось лишний раз возбуждать его любопытство: вдруг он начнет настаивать на встрече с Томасом.

С кухни донесся шум, и она пошла в комнату Билли будить сына. Он, скрестив ноги, сидел в своей пижаме на кровати, тихонько перебирая струны гитары. Серьезный, белокурый, с задумчивыми глазами, розовощекий, со слишком большим носом для еще окончательно не сформировавшегося лица, худой, с тонкой, нежной мальчишеской шеей, с длинными, как у жеребенка, ногами, поглощенный своим занятием, без тени улыбки, такой дорогой и милый.

Его чемодан с открытой крышкой – на стуле, уже аккуратно упакован. Билли удалось, скорее всего в пику своим безалаберным родителям, уже в его возрасте пристраститься к порядку.

Гретхен поцеловала его в макушку. Никакой реакции. Ни враждебности, ни любви. Он взял последний аккорд.

– Ну, ты готов? – спросила она.

– Угу. – Он, выпрямив свои длинные ноги, соскочил с кровати. Пижама расстегнута на груди. Худощавый, с длинным туловищем – все ребра можно пересчитать, с калифорнийским летним загаром – целые дни, проведенные на пляже, купание в пенистых волнах, веселая компания юношей и девушек на раскаленном песке, соленые от морской воды тела, звонкие гитары. Насколько ей известно, он все еще девственник. Но на эту тему они никогда не говорили.

– А ты готова? – спросил он.

– Чемоданы в сборе, – ответила она. – Осталось только их закрыть.

У Билли была почти патологическая боязнь куда-нибудь опоздать: в школу, на поезд, на самолет, на вечеринку. Поэтому Гретхен всегда старалась все подготовить для него не спеша, заранее.

– Что тебе приготовить на завтрак? – спросила она, намереваясь устроить ему праздничное угощение.

– Апельсиновый сок.

– И все?

– Лучше ничего не есть. Меня рвет в самолете.

– Не забудь захватить свой драмамин.

– Да, обязательно. – Сняв пижамную куртку, он пошел в ванную чистить зубы. После того как они переехали к Колину, Билли почему-то наотрез отказывался появляться перед ней в голом виде. У нее на сей счет появились две теории. Она знала, что Билли обожает Колина, но знала и другое: Билли стал меньше любить ее за то, что они некоторое время жили с Колином, не зарегистрировав брак. Да, суровые, болезненные условности детства.

Гретхен пошла будить Колина. Он что-то бормотал во сне, беспокойно ворочался в кровати.

– Ах, вся эта кровь! – вдруг отчетливо произнес он.

Что это с ним? Что он имеет в виду? Войну? Или свою картину? Ничего сразу не понять при общении с кинорежиссером.

Она разбудила его нежным поцелуем за ухом. Он лежал тихо, неподвижно, уставившись в потолок.

– Боже, да еще ночь! – воскликнул он.

Она поцеловала его еще раз.

– Ты что, какая ночь, давно уже утро.

Он взъерошил ей волосы. Как жаль, что она уже побывала в комнате Билли. Когда-нибудь, как-нибудь утречком, может, в один из государственных или религиозных праздников Колин наконец займется с ней любовью? Чем же это утро сегодня хуже? Да, неукротимые ритмы желания.

Он со стоном попытался подняться, но упал снова на спину. Протянул руку.

– Ну-ка, дай несчастному руку, – сказал он. – По доброте сердечной.

Гретхен, сжав его руку, дернула его на себя. Теперь он сидел на краю постели, потирая глаза тыльной стороной руки, щурясь от неприятного резкого дневного света.

– Послушай, – сказал он, отнимая руку от глаз. – Вчера на просмотре в предпоследней части картины что-то тебе не понравилось. Что именно? – с тревогой в голосе спросил он.

Ну вот, началось, даже не дождался завтрака, подумала она.

– Я ничего не говорила, – напомнила она ему.

– Тебе и не нужно ничего говорить. Достаточно того, как ты начинаешь дышать.

– Не заводись, ты и так – клубок нервов, – сказала она, стараясь уклониться от разговора. – Тем более сейчас, когда ты еще не выпил кофе.

– Давай, выкладывай…

– Ладно. Мне действительно что-то там не понравилось, только я никак не могла понять, что именно.

– Ну а теперь?

– Думаю, что понимаю.

– Так в чем же дело?

– Ну, это в эпизоде, когда он получает известие и считает, что по его вине…

– Да, ты права, – нетерпеливо сказал Колин. – Это одна из ключевых сцен в картине.

– Он у тебя ходит, ходит по дому, глядит на свое отражение то в одно зеркало, то в другое, то в зеркало в ванной комнате, то в зеркало во весь рост на стене кладовки, в потемневшее зеркало в гостиной, в увеличительное зеркальце для бритья, наконец, в дождевую лужу на крыльце…

– Сама идея довольно проста, – сказал с раздражением Колин. – Он изучает самого себя, не побоюсь банальности, он заглядывает себе в душу при разном освещении, с разных углов, чтобы понять… Ну и что здесь плохого, никак не пойму. Что тебе не нравится?

– Две вещи, – спокойно сказала она. Теперь Гретхен понимала, что эта проблема досаждала ей, досаждала подсознательно с того момента, как они вышли из студии: в кровати до наступления сна, на террасе, когда она смотрела вниз на подернутый смогом утренний город, читала газету в гостиной. – Две вещи. Прежде всего, темп. Все в твоей картине развивается стремительно, динамично, но только до этого момента. Такая у тебя творческая манера. И вдруг неожиданно ты резко замедляешь темп, словно хочешь сказать зрителю: вот наступил кульминационный момент. Это слишком очевидно.

– Да, это моя манера, – сказал он, покусывая губы. – Я всегда слишком очевиден.

– Если ты будешь сердиться, то слова от меня больше не дождешься.

– Я уже сердит, так что продолжай. Ты сказала, тебе не нравятся две вещи. Какая вторая?