Океаны в трехлитровых банках - Таша Карлюка

Ты читаешь это письмо, а я уже далеко. На ржавеющей «двадцать первой» «Волге» моего деда, на какой-то побитой дороге – потому что других у нас нет. Ты не грусти и не удивляйся – на другой стороне листа список девушек (ты всех их знаешь). Выбирай! Все они в тебя давно и тайно влюблены. Они мне сами признавались. Они готовы натирать твои теннисные туфли, варить полезные каши с низким гликемическим индексом и любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. В конце концов ты станешь счастливым. Это неизбежная награда для хороших людей.

Ее остановил полицейский: она превысила скорость. Пришлось заплатить штраф. Все. Деньги закончились. «Волга» остановилась: бензин закончился тоже. «Волга» остановилась около домика. Небольшого, скромного домика. Она постучала в дверь. Открыл угрюмый мужчина.

– Здравствуйте! Я сбежала от жениха. Мне негде жить. Возьмите меня к себе. Я буду помогать вам по хозяйству.

Он зашел в дом. Дверь оставил открытой. Она зашла вслед. Дверь захлопнулась. На долгих n лет.

Ты меня любишь? Потому что я тебя нет.

Так было не всегда. Это случилось только что. Мы ужинали. Я – аккуратно, вилкой и ножом. Ты – как научили тебя мать и жизнь, макая хлебной коркой в юшку. Потом ты пил воду. Очень громко пил. После – шаркал по комнате в поисках карты мира и пустых пивных банок для стрельбы. Твой пес хорош, но он, как и ты, не благодарит меня за ужины, чистые уши и новый шерстяной коврик. Ты говоришь: «Слова – дерьмо, главное – поступки!»

Но что тебе стоило?. Хотя бы одно слово. Хотя бы раз в неделю.

Ты хороший человек. В этом городе даже один из лучших. Всегда спасешь, всегда приютишь, всегда убьешь сильного, который обижает слабого. Ты хорош, но не словоточив. А я устала быть рыбой.

Ты читаешь это письмо, а я уже далеко. На скрипучем велосипеде с корзинкой спереди, на какой-то побитой дороге – потому что других у нас нет. Ты не грусти и не удивляйся – на другой стороне листа список женщин (ты всех их знаешь). Выбирай! Все они в тебя давно и тайно влюблены. Они мне сами признавались. Они готовы терпеть твои крошки на полу, ездить на рыбалку, насаживать червей и любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. В конце концов ты станешь счастливым. Это неизбежная награда для хороших людей.

Ее остановило битое стекло на асфальте. Стекольный завод, будь он проклят! Пришлось оставить велосипед на дороге. С пробитыми колесами. Пешком. Километр. Два. Три. Семь. Сил хватило лишь на то, чтобы лечь. Под деревом с паутиной.

– Детка, просыпайся! Придатки простудишь. Садись в машину. Тебе куда?

Из его магнитолы звучали древние The Contours. Он очень сексуально курил и рассказывал мне о черных как о высшей расе. Сознание захлопнулось. На долгих n лет.

Ты меня любишь? Потому что я тебя нет.

Так было не всегда. Это случилось только что. Ты пришел домой. Снял ботинки. Поцеловал меня в лоб и пошел читать Льва Шестова. Ты читал вслух. Что-то записывал в свою толстую тетрадь. И вдруг… Это страшное «вдруг». Оно привыкло портить мне жизнь. На ровном месте. Из ниоткуда.

Ты читаешь это письмо, а я уже далеко. Ты не грусти и не удивляйся – на другой стороне листа список старух (ты всех их знаешь). Выбирай! Все они в тебя давно и тайно влюблены. Они мне сами признавались. Они готовы. В отличие от меня. Готовы… В конце концов ты станешь счастливым. Это неизбежная награда для хороших людей.

Постой!

Долго думала. Может, я шлюха? Но нет. Я просто – любвеобильная. А еще я дура. Но этого уже не изменить. Наверное. И мне кажется… я тебя снова… люблю.

Постой!

Уже не кажется. Точно люблю.

Никуда не уходи! Я за хлебом! Скоро вернусь!

Папа

Мы не виделись больше года. В аэропорт я приехала на два часа раньше.

Глазами съедала каждого человека, который чем-то напоминал мне его.

Такая же обувь. Такая же рука. Такой же голос.

Наконец-то.

К папе прижимаюсь я, и спустя секунды он:

– Ну хватит, хватит. Хорошего понемногу.

Делаю шаг назад. Совсем забыла, какой он. Мы никогда не обнимались с ним. Я улыбаюсь, не зная, куда спрятать глаза.

Такси.

И все дни, что он здесь. Все эти несколько дней папа:

– Ну хватит, хватит. Хорошего понемногу.

Мы сидим в гостиной, разговариваем. И папа…

Внутри меня что-то. Поднялось. Проснулось. Я готова сказать. Готова говорить спокойно, тихо, не хлопая дверью, не ругаясь, не выясняя. Открыться. Как никогда. Впервые.

Посмотрела на него. А ведь люблю его. Сильно. Он мой папа.

– Знаешь. Мы ведь не виделись год. И вот тогда, в аэропорту, я так хотела, чтобы ты меня обнял. Не шутил. Просто обнял. И чтобы мы так постояли немного. Как папа и дочь. А ты как всегда. Не собираюсь тебя перекраивать. Просто знай. Мне это болит. Мне нужны твои объятия. До какого-то возраста мне было достаточно твоих шуток и игр, но потом мне понадобился нежный папа. А у меня его так и не было.

Ком в горле, как камень. Заболел. Не могла промолвить ни слова больше. Вырвала из себя. Из последних сил:

– Я сейчас вернусь.

Ванная комната. Дверь на щеколду. Вода из крана. Слезы из глаз.

– Дыши. Успокойся, – сама себе.

Когда я вернулась. Посмотрела на папу. Я не могу объяснить. Он светился. Седые волосы стали еще белее. Голубые глаза – еще голубее. Он светился. Встал, подошел. Обнял.

– Тебе хорошо?

– Да, папа.

Стояли минуту молча.

– Пока ты не улетел, делай так, пожалуйста, каждый раз, когда мы встречаемся и когда расстаемся.

И он делал.

У моря потом папа спросил, когда волны перебивали его тихо:

– Почему вы с мамой не научили меня раньше? Я ведь этого не умел. В моей семье никто никого не обнимал.

Была рада, что волны стали сильнее и перебили меня громко.

Ком в горле, как камень. Заболел. Слова застряли внутри меня.

Мысль застряла в голове

– Кость застряла у тебя в горле. Что ты будешь делать?

– Попытаюсь ее вытащить.

– То есть, другими словами, ты сделаешь все, чтобы кости в твоем горле