Кровь - Михаил Петрович Арцыбашев

— Да, —  согласился Виноградов, ткнув ладонью в холодный, мокрый нос собаки,— чутье, должно быть, очень хорошее. А вы ее пробовали?

Сергей немного омрачился, потому что сам еще не знал, какова собака на охоте, и боялся, чтобы не оказалась плоха.

— Нет еще…

— Ну вот завтра и попробуем. Мне Кирилла говорил, что уже пропасть и крякв, и чирков, а гусей я сам вчера видел… И совсем близко… Такая досада, ружья не взял. Совсем не предполагал… Что ж вы, господа, водки?..

Виноградов уверенными движениями разлил водку по рюмкам, и хотя сам уже пообедал, но налил и себе «за компанию». Все чокнулись и выпили, а потом стали вкусно и долго закусывать кильками, селедкой и маринованными грибками. Потом выпили еще по одной и еще, пробуя то ту, то другую закуску.

Вошла Клавдия Николаевна и присела за свободный край стола. С ее приходом разговор оживился, так как она была легкой, остроумной, а главное хорошенькой собеседницей, и перешел на городские темы. У Виноградовых в городе было много родных и знакомых. В пылу разговора мужчины незаметно выпили еще по четыре рюмки водки и заговорили о бывшем недавно кровавом столкновении двух политических партий. Так как они все были одинаковых убеждений, то разговор шел весело и приятно для всех, несмотря на печальную тему.

II

Аннушка, которая была неравнодушна к Сергею Борисову и очень обрадовалась его приезду, опрометью побежала на кухню и крикнула в дверь:

—  Акулина, барыня приказали цыплят!..

Акулина, толстая и рыхлая баба, с пухлым добродушным лицом, подоткнула подол юбки и ответив:— Чичас!— пошла через двор в курятник.

На дворе уже смерклось, и зажглись звезды. На земле все казалось темным и страшным, а в воздухе было прозрачно и пахло мокрой землей и свежим навозом со скотного двора. В курятнике было темно, хоть глаз выколи. Куры уже давно уселись на насест и спали. Только старый петух все ворочался и кряхтел в темноте, да где-то попискивали молодые цыплята: целый день они бегали по солнцу и весело рылись в глубоком теплом навозе. Им было хорошо, тепло и сытно, и до сих пор они не могли успокоиться и сквозь сон перепискивались и ворошились.

Акулина вошла в курятник, нагнувшись и бормоча:

—  Разве пестренького взять… да беленьких пару. Беленьких много.

Расставив руки, она легко, хотя ровно ничего не было видно, нашла насест и стала осторожно ощупывать кур. Куры беспокойно завозились; но они были так глупы, что ничего не понимали и не подозревали, беспокоились, только чувствуя на себе пальцы Акулины, и сейчас же успокаивались, как только она переходила дальше. Когда Акулина, по ее предположению, добралась до пестренького цыпленка, она крепко схватила его обеими руками и понесла вон на свет. Цыпленок пронзительно запищал и неистово забился. Петух громко и сердито заворчал, но не тронулся с места. На свету цыпленок оказался вовсе не пестреньким, а черным, но Акулина все-таки связала ему лапки какой-то тряпкой и бросила на землю. Потом она опять долго шарила впотьмах и вынесла еще двух цыплят. Хотя и эти были не белые и не пестрые, она связала им лапки, как и первому, и взяв их всех за ноги, вниз головой, понесла в кухню.

Цыплята испуганно пищали и рвались, совершенно не понимая, что с ними делается. Все,— и неестественное, мучительное для всякого живого существа положение вниз головой, и вечер, которого они никогда не видали, засыпая вместе в солнцем, все производило на них впечатление ни с чем не сравнимого, смертельного животного ужаса. Но скоро они затекли и замолчали, беспомощно разинув клювы, растопырив крылья и болтаясь головами.

— Пашка, дай нож-то!— громко крикнула Акулина в открытую дверь кухни.

Пашка, двенадцатилетний сын Акулины и прохожего солдата, вихрастый и рябой мальчуган, выученный Клавдией Николаевной грамоте, бросил азбуку, над которой корпел целый день, вытер пальцами нос и вприпрыжку, с большим ножом в руке, выбежал на крыльцо.

— Дай я, мамка, —  попросил он, подпрыгивая.

— Ну, на, —  равнодушно согласилась Акулина и дала Пашке одного рыжего цыпленка.

Пашка, с детства привыкший и любивший убивать животных, хотя был очень добрый и тихий мальчик, с наслаждением схватил рыжего петушка за оба крыла, положил головой на приступок крыльца и, нацелившись, ударил его ножом. Но уже было темно, и Пашка промахнулся, только отхватив петушку полголовы.

Брызнуло каплями крови, мозга и вытекшего, пополам перерубленного, глаза. Пашка ударил второй раз, и обезображенная головка отскочила. Густая, почти черная кровь обильно полилась на землю, а Пашка держал петушка за ноги и смотрел, как кровь льется.

—  Дурак, почто голову срубил!.. Дай-кось я,—  сердито проговорила Акулина, взяла нож и уверенными движениями перерезала горло сначала одному, а потом и другому цыпленку, побросала их на землю и ушла в кухню.

Первый зарезанный петушок без крику, как-то боком, побежал, ткнулся об крыльцо, свалился, перевернулся и вдруг весь задрожал и задергал ногами. Другой захрипел было, подпрыгнув, и закружился на одном месте как волчок, распустив крылья и волоча головку по земле.

Пашка крепко похватал их и, держа за ноги, ждал, пока кровь стечет. Рыжий петушок и в руках Пашки долго еще дрожал и трепетался, но глаза всех, только что живых и здоровых, уже подернулись беловатой непрозрачной пленкой. Пашка понес их в кухню и стал скубить[3]. Потом Акулина их вкусно зажарила и, порубив на части, уродливые, лишенные всякого образа и закостеневшие, симметрично разложила на чистом, красивом блюде. Пришла Аннушка, выругала Акулину, что долго, и унесла блюдо.

Господа доели между тем суп, лениво и редко перебрасываясь замечаниями, потому что гости были голодны, и хозяева не хотели им мешать.

Когда Аннушка убрала тарелки и ушла за жарким, разговор оживился с прежним интересом и горячностью. Сергей, краснея и горячась, рассказал об одном студенческом скандале. Клавдия Николаевна, которой была противна всякая грубость, жалко сморщилась и недоумевающе спрашивала:

— Да неужели же?

— В человеке всегда зверь сидит,— отозвался Борисов.

Рассказ Сергея и слова Борисова неприятно подействовали на всех, и они замолчали.

Клавдия Николаевна с присущей ей силой воображения представила себе грубую сцену, кровь, возбужденные лица, —  вздрогнула и, сейчас же поймав на себе тревожный взгляд мужа, вдруг побледнела: она вспомнила, что ее волнение может быть вредно для ребенка.

Виноградов постарался замять разговор.

— А вот и цыплята… Прошу. Наша Акулина их великолепно готовит. Сергей, тебе водки?