Прощание с родителями - Петер Вайсс

с женами, родной брат с женой, сестра с мужем, для погребения, оглашения завещания и дележа вещей. В последующие дни совершился окончательный распад семьи. Осквернение и попирание произошло, исполненное подспудной зависти и алчности, хотя мы силились сохранить показной покровительственный тон полного единодушия. Для нас, пусть и давно от этого далеких, скопище родительских вещей обладало ценностью, и вдруг с каждой вещью оказалось связано множество воспоминаний. Напольные часы с циферблатом в виде солнца тикали в самых ранних снах, в зеркало гигантского бельевого шкафа я видел себя в лунном свете во время ночных прогулок, под поперечными планками обеденного стола я строил пещеры и укрытия, в темноте за пыльной плюшевой гардиной прятался от рыбака а кипы книг на широких и высоких полках таили секретные, запретные сведения. Мы тащили и двигали стулья, диваны и столы, мы силой разрушали порядок, который некогда был непререкаем, и дом вскоре стал напоминать мебельный склад, а вещи, на протяжении жизни оберегаемые рукою матери, валялись по комнатам, распределенные на пять куч, одни — чтобы забрать с собой, другие — на продажу. Ковры скатали в рулоны, картины сняли со стен, гардины сорвали с окон, посудные и бельевые шкафы опустошили, а женщины метались между чердаком и погребом, отхватывая себе то еще один фартук, то поварешку, то коробку с растоптанными пыльными туфлями, то ведро для угля или грабли. Урны отца и матери стояли рядом в черной, влажной земле на кладбище, а мы, дети, сидели на корточках среди обломков общего дома, мы опустошали бутылки из отцовского винного шкафа и взламывали письменные столы, чтобы ознакомиться с письмами и документами. Горы бумаг, на основании выраженного в завещании распоряжения, складывали, чтобы сжечь, тайком я вытащил несколько пожелтевших листков, исписанных отцом, да пару ежедневников с заметками матери. Голые лампочки в комнатах слепили резким светом и отражались в черных оконных стеклах. Мне показалось, будто отворилась дверь и появилась мать, потрясенно взирая на призрачную суету детей. В каждом в эти дни что-то умерло, теперь, после расхищения, мы видели, что дом, из которого нас вытолкнули когда-то, все же воплощал в прошлом надежность, и что с прекращением его существования последний символ нашей общности исчез. В глубочайших слоях перемен, которые пришлись на его долю, лежали пространства, где я очнулся из мифической тьмы, обретя первое сознание. Я стоял внизу в холле и смотрел то через красное, то через синее стекло садовой двери, и кусты, грушевое дерево, гравийная дорожка, газон и беседка то вспыхивали огнем, то погружались в подводные сумерки. На тот момент я уже сформировался, но если наблюдающее и контролирующее во мне устает и сознание теряет опору, вздымаются импульсы из ранней поры, в полусне, в мечте, в периоды падения я вновь беспомощен, беззащитен и слепо подчиняюсь, как во времена, когда чужие руки меня связывали, мяли и мучали. Мать рассказывала, что мои первые слова были, что за чудо жизнь моя, что за чудо жизнь моя, мне слышался призвук заученного наизусть, попугайского, чтобы развлечь или высмеять окружающих. Как злой дух явился я в этот дом, в жестяной банке, принесенной матерью, встреченный диким лязгом травли, умоляющим визгом сводных братьев. А нашла меня мать у пруда, среди аистов и тростника. Первый дом память сохранила со значительными пробелами, путь по этому дому я не найду, лишь смутно брезжат ступени лестницы, угол на полу, где я строю красные деревянные домики и зеленые горки, вот маленький грузовик, наполненный ящичками с деревянными конструкторами, и мысль об этих ящиках вызывает в желудке тяжесть, всплывают в памяти почтовые марки, которые я раскладываю, розовые и светло-зеленые марки, портрет короля с курчавой бородой, а старшие братья вламываются и орут, и входит мать и орет, и сметает марки, и бросает в печь. А вот край кафельной печи и спинка дивана, и я сижу верхом на спинке, а брат щекочет меня, и я падаю, ударяюсь об угол печи и пробиваю дыру в голове, и какую-то жидкость льют из бутылки мне на голову, и голова пенится, и весь ум вытекает из головы. В памяти всплывает комната, вся зеленая, зеленый пол, зеленые обои, зеленые занавески, и я сижу верхом на высоком фарфоровом сосуде в форме гитары, а мать стоит позади меня и больно тычет указательным пальцем мне в ягодицу, и я давлю, и она давит, и все зеленое, и улица за окном вся зеленая, и улица называется Грюненштрассе. По улице в зеленом вечернем свете катились телеги, груженные бочками, копыта тяжеловесных косматых лошадей выбивали искры из булыжника мостовой, кучера цокали языком и щелкали бичом, а из пивоварен ползли волны тяжелого, сладкого запаха. Узкий, зажатый между пакгаузами и фабричной стеной, стоял наш островерхий дом, по коньку которого я скакал наперегонки с луной, а с трубы одним махом запрыгивал на небо. Однажды на крышу взобрался человек, на улицах были беспорядки, и грохотали выстрелы, и братья стали носиться по дому и орать, что кто-то прячется у нас на крыше, и с улицы ворвались мужчины, и в руках у мужчин были ружья, и они побежали в сад, и зажгли карманные фонарики, и стали стрелять вверх, и с крыши убитый свалился к мужчинам в сад. Дом остается для меня чужим, в его нутре я не ориентируюсь, но сад принимаю, я лежу на земле под кустами, раскинув руки, ощущаю сухую землю ладонями, беру землю в рот, земля скрипит на зубах, ощупываю белую круглую гальку, беру гальку в рот, чувствую языком ее круглость и солнечное тепло. В доме царило душное, запертое, и мои чувства были в плену. Здесь, снаружи, чувства раскрывались, и когда я входил в беседку, я входил в царство, принадлежавшее только мне, в добровольное изгнание. В узких полосах солнца, косо падавшего сквозь расположенное высоко, обрамленное плющом окно, среди нагромождения садовых стульев, корзин и агрегатов я управлял своей машиной — садовой тележкой, толкая ее за высокую ручку, я ехал, я плыл, я летел, гудя себе под нос, бормоча себе под нос. Это словно картинка из старой книги сказок, что-то ушедшее поднимается из картинки и что-то полное ожиданий. Уединенное и таинственное, игра в прятки с самим собой, уход в игры, он еще есть и оживает в этот час, он чувствуется каждый раз, когда я погружаюсь в работу. Я был сам себе господин, свой мир я создавал себе сам. Но где-то лежало предчувствие зова, зова, который вот-вот грянет, который через весь сад