Ладонь, расписанная хной - Аниша Бхатиа

Все правильно. Мы должны быть едины во мнениях: семья девушки не может позволить себе открытой конфронтации на глазах у семьи жениха. Перед моим мысленным взором вдруг снова возникают виды Нью-Йорка с его высокими зданиями и мерцающими огнями. Грудь сжимает стальным обручем.

Идея с плохим фильмом больше не помогает. В замешательстве я больше не поднимаю взгляда, стараясь не смотреть на огромные «найки», и изо всех сил гоню злость. Мне хочется освободиться от давящего обруча, но он не поддается и мешает мне дышать.

Вдруг из-под подола сари матери жениха показываются ее ноги с тонкими шишковатыми пальцами, зажатыми в грубых коричневых сандалиях. Ногти на пальцах оказываются подрезанными так коротко, что вокруг видна красная кожа. Не знаю почему, но это зрелище пугает меня сильнее всех их слов.

— Может, Пунит и Зоя хотят отойти и поговорить, в стороне от нас, стариков? — произносит тетушка Шейла, выдавливая смешок.

— Нет, это сейчас ни к чему, — объявляет его мать с такой решимостью, что становится понятно: ей хватило того, что она увидела.

Ее мальчик приподнимается на диване, потом опускается на него снова. Все это время он помалкивал, не отрывая взгляда от своих кроссовок.

Мама с тетушкой Бу обмениваются удивленными взглядами. Разве могут они уйти без обязательного разговора юноши с девушкой? Я вспоминаю школьные дни и уроки физкультуры, когда все ученики были разобраны на команды. Все, кроме меня. Волейбол, хоккей, бадминтон — везде нужны атлеты, а не толстухи, едва умеющие бегать. От волейбола меня тошнило, от хоккея болели колени, но я все равно не хотела оставаться той, которая никому не нужна.

— Дома мы обсудим все со старейшинами семьи, попросим семейного астролога составить гороскоп на совместимость и, если все будет в порядке, встретимся с вами снова, — объясняет злодейская тетушка.

Мамино выражение лица говорит громче слов. Как бы нас ни возмущало их внезапное отбытие, нам не остается ничего другого, как принять его. Мы — семья девушки, и этим все сказано. Нам придется уважать требования семьи жениха, даже дурацкие.

После прощальных слов мама и тетушка Бу падают на диван со смешанным чувством смущения и облегчения. Папа выключает кондиционер, и пульт издает громкий писк.

— Ну что, все прошло неплохо, — кивает самой себе Шейла Бу.

— Но, Шейла-диди, они же даже не… — тихо говорит мама.

— Не волнуйся, Гита. У всех свои традиции.

— Но сколько раз мы должны показывать свою девочку? Не могут же они приходить снова и снова и просить ее показать!

— Наверное, у них в семье так принято. Твой Балли трижды встречался со мной, перед тем как согласиться. Да и Зоя сможет получше его рассмотреть, прежде чем принимать решение. Это же хорошо, да? — Шейла вдруг хватается за грудь, словно задохнувшись.

— Что такое, Шейла-диди? — с беспокойством спрашивает папа.

— Ничего страшного, просто устала. Не волнуйся. Ну что, скоро будем планировать Зоину свадьбу! — Тетушка уже убедила себя в успехе мероприятия.

Я больше не могу находиться в этой комнате, слушать эти разговоры. Не успев понять, что делаю, я оказываюсь в своей комнате, держа в руке тарелку с самосами, которые совершенно не вызывают у меня аппетита. Такое со мной впервые! Мой организм не выдержал усталости, подавленности и сдерживаемого гнева.

Ливень за окном превратился в парящую морось, а небо приобрело зловеще-чернильный оттенок серого. На узенькой улочке сражаются за пространство блестящие зонтики и машины. Сезонный роман Бомбея и муссона только начался, истосковавшиеся по дождю сердца еще не хотят признавать неизбежную реальность впереди: их ждут грязь, комары и вечно запруженные улицы.

В распахнутые французские окна врывается голос, капризный и отчетливо различимый. Галогеновые фонари бросают странные желтые блики на огромные белые «найки».

— Мам, я и так не хотел сюда ехать, а ты мне тут показываешь девицу с такой темной кожей! Да еще такую толстую! К тому же она ест животных!

Мать юноши мягко его успокаивает, жесткая матрона исчезает, и вместо нее появляется трепетно воркующая женщина:

— Прости, бита. Я же не знала. Обещаю: в следующий раз мы покажем тебе кого-нибудь посимпатичнее.

Молчаливый герой наконец обретает голос. На экране появляется реклама программ для похудения и кремов для осветления кожи.

А потом все сменяется черным экраном.

ГЛАВА 6

НАПРАСНЫЕ МЕЧТЫ

«Ну, что ты думаешь? Как тебе понравился мальчик?»

Вопросы не заставили себя ждать. Что мне было сказать? Что я чувствовала себя как товар на базаре? Как будто меня ощупывали, мяли, нюхали, а потом поставили обратно на прилавок. Неужели нам всем приходится проходить через это, словно через чудовищный обряд посвящения?

Я ведь знала, на что это будет похоже. Вот только никакая теория не может подготовить вас к реальности. К тому, что сама по себе ты ничего не представляешь, пока не сменишь имя, не откажешься от любимых блюд, не пройдешь чертов обряд очищения, в результате которого забудешь, кто ты такая. И тогда, только тогда тебя примут. Но и то лишь на то время, пока ты будешь соблюдать их условия.

Может быть, я просто устала и мне все просто кажется? Мама прошла через это, и они с папой, в общем-то, счастливы, если не считать редких ссор. Аиша прошла через это, и Рита Чача, и даже Шейла Бу. У них же всё в порядке, правда? Зачем тогда мне раздувать из мухи слона?

На этом у меня мысли закончились, и в этот момент мне казалось, что с ними закончилась и вся моя жизнь.

Я не спала из-за свадьбы Аиши. Ходячая катастрофа в белых кроссовках, Нью-Йорк — все это произошло за одни сутки. Теперь само название этого города причиняет мне боль. Мне так нужна сейчас моя дади, моя бабушка. Ее белая вдовья туника лежит в ящике моей прикроватной тумбочки, такая же сморщенная, как ее лицо, и такая же мягкая, как ее руки. Они всегда удивляли меня. Как у человека, всю жизнь стиравшего, убиравшего и готовившего на большую семью, могли быть такие нежные руки? Я разворачиваю ее тунику, и мне отчаянно хочется побежать к бабушке.

«Вадда сияппа». Любимая присказка дади, означающая, что близится либо твоя смерть, либо чья-то еще, либо что-то другое, не менее ужасное. Часто, произнеся ее, бабушка странно посмеивалась, особенно за несколько месяцев до своей