Пополам - Маша Трауб

командировку, в другой город, надолго. Я знал, что она обманывала. Мне казалось, я его видел – на улице, в магазине. Никогда не решался подойти. Но был уверен – это он, мой отец. Ни в какой другой город не уехал, а просто нас бросил и не хочет видеть. Тогда ведь были только бумажные фотографии, хранившиеся в альбомах. Мама вырезала на снимках изображения отца. Делала это филигранно, маникюрными ножницами, так, что казалось – его и не было. Никогда. Но я помнил – или мне так казалось – его пальто, шапку, спину, походку. Кто-то запоминает лица, а я всегда запоминал одежду и то, как человек двигается. Мама ходила быстро, но неуклюже. Держала руки вдоль тела, никогда не размахивала. Однажды в гололед она упала на дороге, но и тогда не взмахнула руками, а рухнула, как однажды киоск с мороженым, завалившись набок. Или как дерево после пронесшегося ураганного ветра. Даже инстинктивно не защитилась. Я же с детства научился падать сгруппировавшись, комочком. Только так могло обойтись без травм. Сжаться, поджаться, упасть на бок. Когда бьют, надо делать так же – закрыть голову руками, коленями – живот. Есть шанс, что не отобьют ничего важного. Это я потом узнал, уже в детском доме. Но лучше нападать первому, бить по самому больному. Этому тоже там научили. Мама умерла, когда мне было десять лет. Она работала уборщицей на химзаводе. Сначала начала задыхаться, кашлять. Потом стали страдать печень и отказывать почки. Но на заводе хорошо платили. Мама вынуждена была выживать. Она в той аварии умерла сразу же. Отец жил еще несколько часов. Сколько бы мама прожила, если бы не тот бензовоз? Год, два? В каких мучениях? Отец в тот день забрал ее с работы. Долгое время в маминой смерти я винил именно его. Потом был ему благодарен за то, что они оказались на одной дороге с бензовозом. Мама хоть не мучилась. Много раз я себя спрашивал – если бы не авария, если бы мама медленно умирала на моих глазах, но тогда я бы не попал в детский дом. Что бы я выбрал? Лучше авария. Хорошо, что она не страдала. Выбор однозначный. Может, и отец не был до конца подлецом? Иначе зачем поехал на машине забирать бывшую жену с работы? Наверное, ей стало совсем плохо и больше не к кому обратиться за помощью. Может, это был первый и единственный раз, когда отец за ней приехал. Или делал это часто втайне от своей новой жены или любовницы? Какая теперь разница? Но лучше думать, что отец так поступал не из чувства какого-то долга, а потому что ему было по-человечески жаль женщину, которую он когда-то любил. И о которой продолжал заботиться. Хоть как-то, как уж мог.

Самое страшное, что я маму почти совсем не помню. От отца в памяти остался хотя бы образ – пальто, спина. А про маму я помнил только, как она ходила. Будто ей руки привязали к телу. Хотя ведь должен был запомнить, не маленький ребенок. Ничего. Ни запаха ее духов, хотя какие там духи? Только резкий, прогорклый запах хлорки, которой она отмывала лестницы и коридоры. Ни ее рук, ни лица. Осталась лишь одна фотография. Мама в ателье, какая-то несуразно накрашенная, с другой прической. Чужая женщина – строгая и некрасивая. Никаких знакомых черт. Я бы и хотел ее вспомнить, но не от чего оттолкнуться. От этой фотографии точно не хотелось. Женщина на ней не была красивой, даже симпатичной. А ведь все дети, особенно мальчики, хотят думать, что мама была красавицей.

Я не помню, как хоронили маму. Ничего не помню. Только пожилую соседку, которая заходила, ставила тарелку с едой, заваривала мне чай и уходила. Я лежал на кровати и ждал, что меня кто-нибудь заберет. Появятся в дверях мужчина или женщина, скажут, что дядя, бабушка, тетя, двоюродная сестра – не важно. Не мог же я быть совсем один! Но вместо родственников пришла еще одна женщина, злая, и долго говорила, что теперь я буду жить в другом месте. Мол, уже взрослый, поэтому должен все понимать и хорошо себя вести. Что именно понимать, я не спросил. Злая женщина велела мне собираться. Но мы с мамой никогда никуда не ездили, поэтому я не понял, что нужно собирать. Да и чемодана у нас не было. Пришла пожилая соседка, которая приносила мне еду, с чемоданом и сложила вещи. Потом злая женщина привезла меня к зданию и сказала, что теперь это мой дом, я буду здесь жить.

– Меня никто не заберет? – спросил я, набравшись смелости.

– По документам у тебя никого нет. Даже отца. Прочерк в свидетельстве о рождении стоит, – хмыкнула злая женщина. Она говорила так, будто я считался неполноценным ребенком и вообще не должен был появиться на свет.

– Неправда! – закричал я. – У меня был отец! Я его помню! Он вместе с мамой умер в аварии!

Женщина не ответила и велела идти за ней.

Так я попал в детский дом, где надо было выживать. Мне казалось, что еще несколько раз я видел ту пожилую соседку, которая приносила еду. Она стояла за оградой и смотрела, как мы гуляем. А может, это была не та соседка, а другая женщина, пришедшая посмотреть на другого ребенка, не на меня. В детском доме каждый день твердили, что в будущем нас ждет тюрьма. В лучшем случае – работа дворником. Никому не светила хоть мало-мальская удача в жизни. А еще говорили, что всю жизнь на каждом из нас будет стоять клеймо – «детдомовский». Если малышей иногда брали в семьи, то десятилетние дети уже никому не нужны. Можно сказать, мне повезло больше, чем остальным. Я сломал систему – поступил в колледж, потом в институт. Чего хотел больше всего на свете? Уехать из этого города, избавиться от призраков – отца, спину которого увидел в магазине. Мамы, которая шла по дороге, нелепо прижав к бокам руки. Я хотел сбежать от желания прийти в нашу квартиру и забрать своих солдатиков. Кто теперь там живет? Мне нужно было уничтожить воспоминания о соседке, которую я видел за оградой детского дома. А вместе с этим и надежду, что меня хоть кто-то заберет в семью. Что я не останусь в детском доме. Так думали все, не я один. Мы все жили надеждой.

Позже я узнал, что та пожилая соседка была моей бабушкой по материнской линии. Ближе