Развилки истории. Развилки судеб - Григорий Ильич Казакевич

он, ждёт — он, любимый, родной — а сейчас задержусь — иль совсем не приду! С Лизой — это надолго, а в запасе лишь час — и бежать на дежурство А он будет считать: всё — забыла, отбросила, словно огрызок — кому нужен такой!.. И пошла я к нему, удаляясь всё дальше от Лизы. И потом не решилась уж к ней подойти… И ведь это не всё. Уж затих её топот — давно уж затих — но я вдруг замерла, осознала: он, любимый, родной — понимает: война. Задержали: приказ, операция срочная, эшелон с ранеными, заменить на дежурстве кого-то… Он же сам воевал — сам всё знает. Да, посходит с ума — но и раньше бывало — всё по тем же причинам… Тяжело объяснять, видеть, как он изводит себя, но — война. Служба. Работа. И сейчас, для спасения Лизы — могла б. Только поздно. Догнать не смогу. На пустынной дороге смогла б объяснить. Средь сестёр и врачей… Да посмела б я вякнуть — тут бы, Фёдора не испугавшись, объяснили бы мне, кто я есть. И что было б потом, и что сделал бы Фёдор, и что стало бы с ним… Боже мой!.. Упустила мгновенье — и всё… И поймите: тогда на дороге я почти подчинилась порыву — без анализа, просто по-бабьи, от души! А потом уже — годы спустя — очень долгие годы — вдруг подумала как-то: „А ведь Лиза поверила в чём-то немому. И себя укоряла за веру, за сомнения в этом…“ Ой, простите — чуть не вырвалось резкое слово — скажем просто — мерзавце — и сомнения крепли — но свернуть не могла — и инерцией гнало её, как под поезд, — с разбегу!.. И я думаю, поезд проехал по ней“.

И мне стало до боли жаль Лизу — и хотел я сказать — но она продолжала — и прямо моими словами: „А ведь Лиза могла обратиться к немому! Уточнить. И он всё б рассказал. Только — книжная девочка — стыд, что могла усомниться в несчастном, в искалеченном, в добром и мудром, говорящем такие слова! — и поверить навету. Как в глаза посмотреть? В эти лживые наглые буркалы — жаль, не выжгло их к чёрту — уж простите, но жаль! И как девочку жаль! Молодая и гордая, глупая — несмотря на культуру и чтенье стихов“. Я добавил: „Скорей, от культуры и чтенья стихов“ — и она, подтверждая, кивнула.

„А ведь я чуть не стала, как Лиза!.. Первый мой! Как любила его, как жалела! И как ждали они — санитарки, медсёстры — с содроганьем, с восторгом, с уваженьем ко мне — что я стану женой инвалида! И хотела я стать — только что-то держало. Не давало сказать нужных слов. А он тоже не мог. Потому что хороший и совесть имел. Не хотел навязать мне обузу. И рвалось у меня с языка — но никак… Комом в горле вставали слова — и — молчок! И ответная тишь. Да проси я сама — трудно было б его умолить — хоть и сам больше жизни хотел! Умолила б, смогла б!.. Не возникли слова. Муки родов — и пшик. Может, сдрейфила просто? Не решилась взвалить этот груз? Быт, уход за безногим. Доказать не могу — ни себе, ни тем более вам — только нет! По природе я — медик — и подобных забот не боюсь. Ощущала другое: не мой путь. Не такими, конечно, словами. Ощутивши же: мой! — головою, как в омут! А ведь страшно-то как… Из любимиц — в изгои! Санитарки и сёстры — будто каждую — мордою в грязь! — обманула и плюнула в душу. И такие презренье и злоба ко мне! И я знала: так будет. Но шагнула — ко второму и дальше, потому что иначе — никак! И опять была ночь — пострашней всех ночей — и той ночи, когда я прощалась с ногой — и когда отдавала себя в первый раз, и… — были, были страшней! Но об этом потом — может быть…“ Резко стиснула руки — и с усильем продолжила: „Да какая тут ночь! Промежутки то ночью, то днём, чтобы спать. Остальное — работа. Больше б, больше её — отвлекает от мыслей!.. Боже, что я несу! Ну, простите, ну ляпнула сдуру! Лучше меньше, конечно — меньше бедствий, истерзанных тел. Но в свободное время… Как же трудно решиться! Всё сломать, зачеркнуть. Да к тому же — письмо. И какое письмо! Он не мастер писать — только сколько души и любви! И надежды, и веры в меня — хоть нигде не звучавших впрямую — чтоб меня не подталкивать к браку, чтоб на жалость никак не давить… Что скривились? Полагаете, ментор хороший попался ему — вроде этого гада?“ „Ментор“… Слово какое нашла, а ещё говорит, что неграмотна!.. „Научил незаметно, ничего не прося, влезть в доверье — и добиться того, чтоб сама попросила!.. После случая с Лизой на мгновенье подумала так. И стыжусь до сих пор. Прочитала письмо — сотый, тысячный раз! И увидела те же слова, что он мне говорил, ничего не прося. Чистый, честный, хороший. И такого предать!.. Только этот анализ — потом. После Лизы. А читая тогда, поняла: ко второму нельзя. И к другим — к тем, кто будут — я уже осознала, что будут: жалко, жалко их всех! Но смотреть лишь и выть, ощущая бессилье помочь! Потому что есть строки — мои: „Каждый миг вспоминаю. Люблю. Без тебя не могу. Умоляю: возьми меня замуж!“ И уже собиралась послать — через боль, через жалость к другому! Не решалась, металась. Билась птицей в стекло — и не выбить!.. Разбиться! И разбилась — и адрес написан — и наутро пошлю — как себе приговор — и исполню сама. Невозможное — прочь! Хоть страдают они, мне — лишь плакать и выть. Помогать, как другие медсёстры. И металась три дня — жутких дня! Всё решалась: наутро пошлю! И никак. Ненавижу откладывать дело! Если делать — так сразу. А сейчас не могла… И вот тут — эта мысль: схоронить! Написать, что убита. Да, меня потерял. Но — война. Как у всех. Без обиды на гнусную тварь, на иуду! Обижаться — так лишь на судьбу… И схватила листок, и — вперёд! А потом порвала — тот, где я — капитан.