Корабль. Консархия - Томислав Османли

Затем, покинув городскую территорию этого и следуя по течению реки, добираясь до границы со следующим консорциумом или наоборот, в направлении против течения, к «предыдущему» консорциуму, Юго катается вдоль длины (ширина как-то потерялась в лонгитудинальной размерности, горизонтальной или вертикальной, мира, в котором он живет), и потом, возвращаясь, с взлохмаченными от ветра волосами, свежим ночным воздухом в груди и беспокойным волнением в сердце, как, впрочем, и каждое поколение в его возрасте, всегда движимое одной и той же силой (читатель позволит нам уточнить какой, пусть несколько шаблонно), мечтой — этим первым порывом к свободе и авантюрностью, как специфически юношеским проявлением мечты, достигаемой различными способами, с помощью самых разных средств, в зависимости от времени, в которое мечты стремятся к самоосуществлению…

Именно в то время и той ночью, при луне, которая часто скрывается за призрачными облаками над консархией, словно силуэт в бледном свете, Юго Савин замечает Ее; ту, что, распустив длинные светлые волосы, плывет высоко над ним на своей леги-доске.

— Что это? — спрашивает он себя. — Хип-хоп русалка?

Он улыбается ассоциации, которую вызывает у него фигура, мчащаяся в тускло освещенной ночи высоко над городом.

Внезапно она тоже замечает его, поэтому спускается с доской, останавливаясь всего в нескольких метрах над ним. Отсюда она смотрит ему прямо в глаза, и этот ее взгляд Юго ощущает, словно легкий электрический разряд, от которого внутри у него что-то дрожит.

— Привет, Серебряный летун! — говорит она ему сквозь удивительную улыбку, и Юго сразу узнает в ее глазах тот же свет, который он чувствует в своих.

— Кто ты? — спрашивает Юго, не двигаясь.

— Я? — лукаво улыбаясь смотрит она сверху — Я Злата. Злата Мегленская.

— Что это за юзернейм? — растерянно спрашивает он.

— Да наш, Летун. Просто очень старый юзернейм, — отвечает она с насмешливым выражением лица с маленьким ладным носиком, усыпанным милыми веснушками, и быстро облетает его на своей леги-доске так, что ее светлые волосы касаются его лица.

— Эй, — кричит Юго, но эта игра ему нравится, и он вдруг взлетает над ней, делает в воздухе сальто и исчезает, как по волшебству, из ее поля зрения.

Злата совершенно не замечает, куда его отнес этот молниеносный пируэт. Она только понимает, что тот исчез, и начинает его искать, вертя головой во все стороны. Она смотрит вдаль, но его нигде нет. Она была одна и плыла на месте, над рекой.

Ее лицо приняло серьезное выражение, но вдруг она почувствовала, что кто-то подлетел к ее леви-скейтборду, и Злата взглянула вниз. И увидела, что их доски склеены, и обнаружила Юго — с руками, скрещенными на груди, и капюшоном толстовки, свисающим в пропасть, на дне которой лежал город — висящим вверх ногами с игривой улыбкой на лице.

— Ты царь доски! — воодушевленно воскликнула она. — Ты должен научить меня выполнять этот трюк!

— Главное, чтобы были хорошие антигравитационные бутсы и хорошо застегнутые карманы, — говорит он, отлепляет свою доску, делает сальто вверх и оказывается совсем рядом с ней.

Разглядывая ее сблизи, улыбающуюся, с развевающимися на ночном ветру волосами и со смущенным видом, ему кажется, что перед ним стоит самая нереальная девушка на свете.

— Мы знакомы? — спрашивает он, не моргая, глядя в ее голубые глаза.

— Я знаю тебя, Летун, — сказала она, — когда я училась кататься на доске, я смотрела, как ты летаешь, кружишься, исчезаешь. Смотрела на тебя из дома. Ждала, чтобы посмотреть, как ты вернешься…

— Где ты живешь? — спросил Юго.

— Высоко, — улыбнулась она, широко раскрыв глаза и в то же время показав ряд идеальных зубов. На 73-м этаже.

— В каком доме?

— В твоем, Летун. Мы живем в одном доме, — сказала она. — Иногда мы встречались в лифте, но ты меня не замечал ни тогда…

— Ты была маленькой, — улыбнулся он.

— Ни когда я подросла, — ответила она, снова тепло заблестев своими жемчугами. — Ты никогда не отрывал взгляда от коммуникатора.

— Сколько тебе лет, Злата? — спросил он ее, хотя знал, что она лишь немногим моложе его.

— Сколько нужно, Летун. Ровно столько, сколько нужно для полета.

— Со мной? — спрашивает он, но она уже улетела вдаль.

Юго глядит ей вслед. Он чувствует тепло, которое расходится у него по коже с каждым ее словом. Чем-то, не только телом, он чувствует, что это начало новой, красивой, глубокой и никогда еще им не испытанной дружбы.

— Это лучше, чем в «Касабланке»! — говорит он себе, имея в виду фразу из своего любимого дигитально голографированного фильма, и отправляется догонять Злату, которая, превратившись в точку, продолжает катиться вперед, время от времени оглядываясь, чтобы посмотреть, следует ли он за ней.

Читатель уже предполагает, что, если бы он был лучше знаком с традиционным термином «душа», который, сохранившись лишь в медицинской лексике, отсутствовал в повседневном словаре и в общении населения консархии, этот молодой человек без труда сразу распознал бы — что именно происходило глубоко внутри него, причем не в голове, где психотизировались эндокринологические и электронно-невротические процессы, которые подробно изучают в лицее, проходя Прагматическую физиологию, а где-то глубже и неопределеннее, в груди, в дыхании, в крови…

40.

— Ваше Высокородие, госпожа прибыла! — раздается голос Татьяны Уровой по интерфону в кабинете Консарха. — Тема встречи, как вы и указывали, отношения с Мальдивами.

— Да? Ну, хорошо, пусть войдет, — сказал Славен Паканский, и, когда двери его кабинета открылись, не смог сдержать блаженную (София всегда саркастически называет ее «телячьей») улыбку, расплывшуюся под тонкими черными усами полного лица. В его восторженном взгляде — отсвет блеска, который Лидия сразу вносит в его кабинет. Она одета в платье без рукавов с геометрическим узором, выполненным с большим вкусом, длиной чуть выше красиво очерченных колен, неброского украшения ее стройных длинных ног, в широкой темной элегантной соломенной шляпе, под которой так называемым «бананом» уложены ее светлые волосы, в длинных перчатках, идеально сочетавшихся с ее платьем и общим ретродизайном в стиле Одри Хепберн — с солнцезащитными очками, она снимает их широким жестом в знак приветствия, открывая на улыбающемся лице прекрасные большие глаза, незаметный макияж и слегка намеченные скулы.

— Нас никто не должен беспокоить! — приказывает Паканский в переговорное устройство и переводит взгляд на Лидию.

Она раскрывает руки, женственно поднятые и открытые, как