Прах Анджелы - Фрэнк МакКорт

— Кажется, у него жар, — говорит мама, прикладывая руку ко лбу Оливера. — Жалко лука нет, я бы отвар на молоке с перцем сделала. Хорошо помогает. Вот только молоко не вскипятишь. Угля нет.

Она дает папе талон на уголь с Док-роуд. Папа берет меня с собой, но уже темно и все угольные склады закрыты.

— Что же нам делать, папа?

— Не знаю, сынок.

Перед нами женщины в шалях и ребятишки собирают уголь по обочинам.

— Папа, папа, вон уголь!

— Нет, сынок. Мы не будем с дороги собирать, как нищие какие-нибудь.

Папа говорит маме, что склады закрыты и нам придется поужинать хлебом с молоком, но я рассказываю про женщин на дороге, и мама вручает Юджина папе.

— Стыдно ему, видите ли, угля насобирать. Сама пойду.

Она берет кошелку и зовет нас с Мэйлахи с собой. За Док-роуд блестит огоньками что-то темное и большое.

— Это река Шаннон, — говорит мама. — Больше всего я по ней скучала в Америке. Гудзон тоже ничего, но Шаннон поет.

Я не слышу никакой песни, но мама слушает и чему-то радуется. На Док-роуд уже никого нет, только мы идем и высматриваем куски угля, упавшие с машин. Мама велит нам собирать все, что горит: уголь, деревяшки, картон, бумагу.

— Еще, бывает, конским навозом топят, — говорит она. — Но уж до такого мы не опустимся.

Кошелка почти полная, и мама говорит, что теперь надо найти лук для Оливера.

— Я найду, — обещает Мэйлахи, но мама объясняет, что лук бывает не на улице, а в лавке.

— Вон лавка! — радостно вопит Мэйлахи и забегает внутрь.

— Лук, лук для Оливера! — кричит он продавщице.

Мама спешит за ним и извиняется.

— Какой милый ребенок! — улыбается продавщица. — Он что, американец?

Мама говорит, что да. Женщина снова улыбается. У нее во рту всего два зуба: оба сверху и далеко друг от друга.

— Вот милашка, — повторяет она. — А кудряшки какие! И что же он просит, конфетку?

— Нет, — говорит мама. — Луковицу.

— Луковицу? — хохочет женщина. — Первый раз слышу, чтоб дите лук просило. В Америке что ль так?

— Нет, он просто слышал, что братику лук нужен. Тот заболел, так вот лук надо в молоке сварить.

— Да-да, миссус, — подтверждает продавщица. — Лук с молоком — лучшее средство. На тебе конфетку, малыш. А это братик твой? И ему тоже конфетку.

— Ой, что вы, не стоило, — ахает мама. — Скажите спасибо, мальчики.

— И лук возьмите для больного малыша, миссус, — говорит продавщица.

— Не могу я заплатить за лук, — вздыхает мама. — Ни пенни при себе нет.

— Я вам его даром отдам, миссус. Не бывало еще такого, чтоб больному ребенку в Лимерике лука не дали. И перца щепотку положить не забудьте. Есть он у вас?

— Нету, но я куплю на днях.

— Тогда вот вам перец, миссус, и соли немножко. Уж приготовьте малышу самое лучшее лекарство.

— Благослови вас Господь, — говорит мама; в глазах у нее слезы.

Папа ходит взад-вперед с Оливером на руках. Юджин играет на полу с кастрюлей и ложкой.

— Лук принесла? — спрашивает папа.

— Принесла, — отвечает мама. — И лук, и уголь, и чем огонь разжечь.

— Я знал, что принесешь, — говорит папа. — Я молился святому Иуде. Мой любимый святой, покровитель отчаявшихся.

— Это я раздобыла лук и уголь, а не твой Иуда.

— Не надо было с дороги собирать, как нищенка, — укоряет ее папа. — Мальчикам плохой пример подаешь.

— Ну тогда послал бы своего святого Иуду на Док-роуд.

— Я есть хочу, — ноет Мэйлахи.

Я тоже хочу есть, но мама говорит, сначала надо сварить лук для Оливера.

Она разжигает огонь в камине, разрезает луковицу пополам, бросает одну половинку в кипящее молоко, добавляет немного масла и перца. Потом усаживает Оливера к себе на колени и пытается напоить его отваром, но Оливер отворачивается и смотрит в огонь.

— Ну же, миленький, давай, пей, — уговаривает мама. — Вырастешь большим и сильным.

Оливер сжимает губы. Мама отставляет кастрюльку, качает Оливера, а когда он засыпает, кладет его на постель, и велит нам не шуметь, а не то она не знает что с нами сделает. Потом мелко режет оставшуюся половинку луковицы и обжаривает ее в масле с кусочками хлеба. Мы сидим на полу у камина, едим жареный хлеб и пьем ужасно сладкий чай из стеклянных банок.

— Огонь так разгорелся, — говорит мама, — что лампу можно выключить, все равно пока на газ денег нет.

В комнате становится тепло; языки пламени в камине похожи то лица, то на горы и долины, то на скачущих зверей. Юджин засыпает на полу, и папа переносит его на постель к Оливеру. Мама ставит кастрюльку с луком на каминную полку, чтоб ни одна мышь или крыса не добралась. Говорит, что совсем умаялась за день: сначала Общество Святого Викентия, потом лавка миссис Макграт, уголь на дороге, а теперь Оливер лук не ест, и если завтра будет так же, придется к доктору идти, так что сейчас она идет спать.

Мы все ложимся, и если иногда блоха куснет, я не обращаю внимания — в постели так тепло вшестером, и мне нравится смотреть, как отблески огня пляшут на стенах и на потолке, и комната становится то красной, то черной, то снова красной и черной, а потом, постепенно, черно-белой, и слышно только, как Оливер всхлипывает и ворочается на руках у мамы.

* * *

Утром папа разводит огонь, ставит чай, нарезает хлеб. Папа уже одет и просит маму собраться поскорее.

— Фрэнсис, — говорит мне папа. — Твой братик Оливер заболел, мы отвезем его в больницу. Будь умницей и посиди с братиками, а мы скоро вернемся.

— Сахара много не ешьте, — предупреждает мама. — Мы не миллионеры.

Мама берет Оливера на руки, кутает его в пальто, а Юджин стоит рядом с кроватью и хнычет:

— Хочу Олли. Играть с Олли.

— Олли скоро вернется, — обещает мама. — Пока играй с Мэйлахи и Фрэнком.

— Олли, Олли, хочу Олли.

Он провожает Оливера взглядом, а потом садится на кровать и смотрит в окно.

— Джини, Джини, — зовет его Мэйлахи. — У нас есть хлеб и чай. Хлеб с сахарком будешь, Джини?

Юджин мотает головой и отталкивает руку Мэйлахи с хлебом. Потом переползает на постель, туда, где спали Оливер с мамой, и глядит в окно.

На пороге стоит бабушка.

— Говорят, ваши отец с матерью неслись по Генри-стрит с ребенком на руках. Куда это они?

— Оливер заболел, — поясняю я. — Лук вареный в молоке не ест.

— Чего-чего ты там болтаешь?

— Лук не стал есть и заболел.