Спасти огонь - Гильермо Арриага

Машина услышал выстрелы и попытался определить координаты. По рации в отчаянии орали телохранители: «Дона Франсиско убили, босса убили!» Уан даун. Это заденет сукиного сына за живое. Осталось только бабу порешить, а уж потом и его можно. «Она на улице, параллельной Чурубуско», — прокричал ему в рацию один из его киллеров. Машина кинулся на угол 201-го тупика и Восточного проспекта и там увидел, как она на полной скорости бежит к нему. Он спрятался за решетчатой оградой. Прямо газель, кобыла. На бегу снесла старушенцию. Бедная сеньора отлетела, как монетка. «Дура!» — наорал на нее какой-то пацан. Словно коровка на бойню, она шла прямо к нему. И все оборачивалась, оборачивалась, не зная, что в двадцати метрах впереди ее ждет прямой перелет в Каю-коакан.

Он подошел поближе, не переставая целиться. Смотрел на меня с ненавистью. Я из последних сил попыталась привстать, но не получилось. Уже думала, он меня добьет, но тут налетел Хосе Куаутемок и свалил его с ног. Он покатился по земле, Хосе Куаутемок запрыгнул на него. Стал избивать его пистолетом, выкрикивая: «Она тебе ничего не сделала, Машина, козел ебаный!» И вдруг остановился. У того шла кровь носом и ртом. Хосе Куаутемок повернулся ко мне, мы несколько секунд смотрели друг на друга. Потом он поглядел на поверженного врага. «Квиты», — сказал он. Тот попытался вырваться. Хосе Куаутемок приставил пистолет к его голове. Я подумала, сейчас он спустит курок. «Квиты», — повторил он. Тот успокоился. Сплюнул кровь. «Ладно, квиты», — сказал он. Хосе Куаутемок слез с него, и он поднялся на ноги. Развернулся, сделал знак тем, кто гнался за мной, и все трое ушли по проспекту.

Гудрон с напарником тронулись с места. Проехали мимо, чтобы убедиться: это та самая баба. Потом развернулись. Баба со старпером тем временем кинулись к дому. Когда охранник у столба хотел прийти на помощь, Четырехглазый снял его в спину. Тот упал с пулевым ранением в затылок и через две сотых секунды окостенел на асфальте, парализованный. Гудрон и напарник, приободрившись, вбежали в гараж. Старпер притаился за дверью и чуть только высунул пушку, Гудрон, которого в бытность военнослужащим мексиканских вооруженных сил тренировали гринговские морские пехотинцы, сделал три скачка зигзагом, приземлился напротив него и засадил ему прямо в рожу. Тот завалился на спину — скула снесена, в затылке дыра. Не снимая его с мушки, Гудрон нагнулся и увидел, что взгляд его остекленел, как у рыбы. «Готов, — сказал он напарнику. — Давай за бабой». Побежали дальше, а Четырехглазый отправился на другой конец квартала, чтобы перехватить.

Я была уверена, что умру. По футболке растекался кровавый круг. Дышать было трудно. Хосе Куаутемок подбежал ко мне, осторожно положил к себе на колени и руками зажал входное и выходное отверстия от пули. «Беги», — сказала я ему. Я не хотела, чтобы его поймали. Пусть хоть один из нас спасется. Он помотал головой: «Нет, я с тобой останусь». — «Я умираю». Он сердито посмотрел на меня: «Нет, не умираешь. Не говори глупостей». И сильнее зажал рану. Сквозь пальцы у него начала струиться кровь. Подбежал парень, который пару минут назад обозвал меня дурой. «Я уже позвонил в скорую и в полицию, — сказал он и наивно спросил: — На вас напали?» — «Да, на нас напали», — ответил Хосе Куаутемок.

Скорая и патрульные подъехали одновременно. Когда парамедики хотели отвести Хосе Куаутемока от меня, он отказался: «Если я уберу руки, она истечет кровью». Он поехал со мной в скорой. Я чувствовала, как жизнь утекает из меня. «Скажи моим детям, что я люблю их», — попросила я. «Ты сама скажешь», — ответил он. Всю дорогу он не переставал со мной разговаривать. Я хотела закрыть глаза, а он не давал: «Открой глаза. Слушай каждое мое слово».

Парамедики запросили операционную, пока мы ехали: «Пулевое ранение грудины, задето левое легкое. Обширное внутреннее кровотечение». Хосе Куаутемок наклонился и поцеловал меня в лоб. «Все будет хорошо», — сказал он. В который раз влил в меня надежду. Откуда у него были такие запасы уверенности?

Приехали в больницу. Нас ждали четыре врача. Меня спустили из скорой и покатили по коридорам. Хосе Куаутемок по-прежнему не отрывал рук от раны. Он дошел со мной до самой операционной. «Красавица, знаешь свою группу крови?» — спросила медсестра. «Третья положительная», — ответила я, проваливаясь в обморок. Один из врачей прокричал: «Четыре единицы третьей положительной! Срочно!»

Меня ввезли в операционную. Подключили к аппаратам, на лицо надели маску. Какой-то прибор отсчитывал мой пульс, и я видела, как он с каждой секундой становится реже: тридцать восемь, тридцать семь, тридцать шесть, тридцать пять… «Красавица, — спросила та же медсестра, — аллергия на лекарства есть?» — «Нет». — «Раньше кровь переливали?» Я помотала головой. Мне было удивительно, как это я так ясно мыслю и все помню, если я одной ногой в могиле.

Врач сделал мне укол в руку. «Через несколько секунд вы потеряете сознание», — предупредил он. Я повернула голову к Хосе Куаутемоку. Если я умру, пусть последним, что я увижу в жизни, будет его лицо. Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. А потом отключилась.

Я не знаю, откуда взялось избитое выражение «земля ему пухом». Вряд ли тебе она пухом, потому что иногда я слышу, как ты ворочаешься, словно не можешь нормально устроиться в могиле. Я тоже не могу. В нас, мертвецах, есть некая кипучесть, движение, которое не следует путать с испускаемыми газами. Нет, это потоки жизни, все еще бегущие по артериям. Они долго не иссыхают. На то, чтобы отделаться от жизни, уходит целая вечность.

Я не могу упокоиться. Мне неудобно в этой темноте, в этой тесноте. Я тоскую по свету и воздуху. «Прах ты и в прах возвратишься», — говорится в Библии. Я отказываюсь превращаться в корни, в зловонные пары, в известковые останки, хотя теперь и знаю, что мы, топчущие землю, не уходим полностью. Кое-что остается.

Ответь мне, папа. Я много недель разговариваю с тобой, а ты упрямо хранишь