Проект 9:09 - Марк Х. Парсонс

Мы с Олли постояли минутку, оглядываясь, и вдруг она широко улыбнулась и замахала кому-то на другой стороне патио, почти подпрыгивая. Я проследил за ее взглядом: Сет.

Пришлось идти к нему. Если не считать брошенного мимоходом «Привет, Джей, как дела?», разговор шел между Олли и Сетом. Я поторчал рядом с ними какое-то время, чувствуя себя третьим атомом водорода в молекуле воды, но в итоге сказал: «Ладно, ребята, увидимся».

Сет посмотрел на меня, кивнул и тут же вернулся к разговору с Олли, а та даже глаз на меня не подняла.

Сунув руки в карманы, я поплелся куда глаза глядят. Не мог же я разозлиться на Сета. Ничего плохого он не сделал – и даже, насколько мне известно, честно держал то дурацкое обещание. А Олли… А что Олли? Я ей не мама, в конце концов. На месте Сета мог бы оказаться и кто-нибудь похуже. Вдруг она бы нарвалась на мужской вариант Кеннеди Брукс или еще что, и…

Я замер: мне показалось, что я заметил Кеннеди, пробирающуюся сквозь толпу гостей к дому. Но, подойдя ближе, я не обнаружил никого хоть сколько-нибудь на нее похожего. Черт, неужели у меня из-за Кеннеди совсем крышу снесло?

Внезапно в мою голову пришла мысль, что одной из причин моего паршивого настроения было полное отсутствие друзей в последние пару лет. Мне потребовалась целая вечность, чтобы найти одного человека, с которым я мог хотя бы общаться, тогда как Олли уже через несколько недель после перехода в старшую школу завела себе целый столик подружек, а теперь еще и болтает с тем самым моим единственным другом так, словно они сто лет знакомы.

Вот как ей это удается?

– Hola, amigo! Qué quieres?[6]

Я поднял голову. И обнаружил, что стою перед тем причудливым баром и ко мне обращается скелет. Я глянул на бутылки позади него. Похоже, он заметил мою растерянность. О выпивке я знал очень мало, потому что не пробовал ничего, кроме пива.

– Что тебя терзает, amigo?[7] – спросил он.

– Гм, как насчет одиночества? – неожиданно для себя самого брякнул я. Ничего себе! Так вот что имеют в виду, когда называют барменов психотерапевтами?

– Ага! – Он поднял костлявый палец. – Текила.

Я засмеялся:

– А если бы я сказал «злость»?

Скелет потянулся за стоявшей сзади бутылкой.

– Текила.

– А «ревность»?

Он взял стакан и щедро плеснул в него золотистой жидкости.

– В любом случае текила!

Затем передал мне стакан. Я глотнул – ой! Бармен явно заметил выражение на моем лице, потому что тут же забрал стакан, сыпанул в него немного льда и долил чего-то похожего на лимонад. Я сделал еще глоток. Понаблюдав за мной, он улыбнулся во все тридцать два зуба:

– Vaya con dios, amigo[8].

Оставалось отсалютовать ему стаканом:

– Muy bien! Muchas gracias![9]

Я прошел через патио, чувствуя себя неловко и странным образом одиноко среди огромного числа людей. А когда наконец выбрался из толпы, направился через газон к заднему углу большого двора. Света там почти не было, но в темноте угадывалось нечто высокое, оштукатуренное. Подойдя ближе, я увидел традиционную мексиканскую печь, в круглом отверстии которой горел огонь.

Я шагнул к ней и постоял рядом: неплохое местечко, чтобы позависать немного. И тут же вздрогнул, осознав, что не я один такой умный: на пристроенной к топке скамеечке уже кто-то сидел. Ее сложно было заметить сразу, потому что она куталась в черную шаль, а голову накрыла черным капюшоном. Мне стало очень неловко, и я уже хотел вернуться обратно к танцполу, когда девушка подняла взгляд и приглашающе похлопала по скамейке.

Скелет-бармен явно знал свое дело, потому что я не стал отнекиваться и отказываться, а мысленно пожал плечами, подумав: «Почему бы и нет?», – и сел рядом. Повернулся к девушке, чтобы поблагодарить, и замер. Половину ее лица покрывала черная краска, а другую половину – белая, и между ними проходила четкая граница. Ни цветочков, ни паутины, ни еще каких-либо украшений. В свете огня из печи казалось, будто в воздухе передо мной висит только одна половина лица.

– Спасибо, – сказал я. – Я не собирался тебе мешать. Просто там не вечеринка, а зоопарк какой-то… а здесь тишина и спокойствие, и… В общем, я искал местечко, где можно посидеть… ну и, не знаю… помолчать немного. – Я запнулся, осознавая смысл собственных слов. – Гм, пожалуй, это прозвучало несколько иронично.

Она едва заметно кивнула.

– Ты всегда такой идиот?

А?

– На уроке кажешься довольно сообразительным, но сейчас… – Она утрированно пожала плечами. – Что-то начинаю сомневаться…

Я присмотрелся. Да это же АК-47! И она явно едва сдерживается, чтобы не расхохотаться. Я встал.

– Слушай, у меня и в мыслях не было ходить за тобой хвостом. Я понятия не имел, что ты тут. Всего лишь искал местечко, где…

– Можно посидеть и помолчать немного. Я знаю. Ты это несколько раз уже повторил.

– Извини. Не хотел тебе надоедать… Просто…

Черт, я чувствовал себя идиотом!

– Ладно, пока, – пробормотал я, собравшись уходить.

– Постой!

Я обернулся. Она похлопала по скамейке.

– Садись и наслаждайся тишиной, – ухмыльнулась она. – Если можешь, конечно.

Я мог.

Так мы и сидели, бок о бок – и знаете что? Мне понравилось. Я отхлебнул из стакана, чувствуя, как текила согревает горло, и задумался о Дне мертвых. Время почтить память ушедших… отпраздновать с ними. Они тоже должны повеселиться вместе с живыми – насколько понимаю, это и есть цель такой вечеринки. Мне был знаком лишь один мертвец. Я поднял стакан и посмотрел в небо.

– Я по тебе скучаю, – прошептал я и сделал большой глоток.

– По кому? – произнесла моя соседка, но так тихо, что я даже не понял, действительно ли она задала вопрос вслух, или я прочитал ее мысли.

С минуту я сидел молча, а потом так же тихо ответил:

– По маме.

Она кивнула, взяла у меня стакан, посмотрела на небо и, беззвучно что-то сказав, отхлебнула.

Потом мы молча сидели рядом, попивая из моего стакана и вдыхая воздух мертвых.

Через несколько минут она повернулась ко мне:

– Как там твой фотопроект?

Вопрос показался мне неожиданным, но искренним.

– Честно говоря, не знаю.

Она вопросительно изогнула бровь.

– То есть иногда я думаю, что могу сделать более или менее приличный снимок, а иногда такое ощущение, будто я самозванец… и понятия не имею, как нужно фотографировать.

Она кивнула:

– Я не фотограф, но хорошо понимаю твои чувства. – Она показала на куст возле забора. – Если мы оба сфотографируем тот гибискус, не сходя с этого места, могу поспорить, снимки будут очень похожими. Твой может быть немного лучше – если ты используешь зум или еще что-то, – но разница будет небольшая.

– Наверное, ты права, вот только я не в курсе, что такое гибискус. А дальше что?

– А дальше я считаю, что уникальность твоих фотографий скорее состоит в особом ви́дении – в том, как именно ты смотришь на мир, – а не в выборе ракурса и нажатии на кнопочку.

Она снова застала меня врасплох. Я медленно кивнул.

– Угу.

И понадеялся, что это прозвучало не просто как «угу», а как «какое интересное рассуждение, спасибо за глубокую мысль».

– Кстати, по поводу способа смотреть на мир, – сказал я, – мне кажется, твои рассуждения на уроке, ну, о том, что некоторые вещи должны оставаться недосказанными, звучали очень интересно.

Она даже улыбнулась в ответ. На секунду я пожалел, что не взял с собой «Никон»: было в ее улыбке что-то… не знаю, как сказать. А она уже принялась мне что-то объяснять:

– …и у меня есть предположение, что история не обязательно заканчивается на последней странице. Она заканчивается где-то дальше, в уме читателей, когда они размышляют над ней и над тем, какие события могли произойти после нее. Вот почему я считаю, что нет надобности связывать все концы, ведь…

И тут понеслось! Мы словно оказались на отличном уроке английского, только под ногами никто не мешался – ни учительница, ни другие ученики. Я не всегда соглашался с АК-47, но почему-то разговаривать с ней мне было проще, чем с кем бы то ни было раньше.

Мы уже довольно долго болтали, когда я спросил:

– А как идет твое писательство?