Фантом Я - Ольга Устинова

Однако в совсем позднее время, когда оставалось мало времени для сна и меньше шансов на длинные переживания, что всех, казалось — целую больницу, зовут, а ее нет, Марья Павловна рисковала подойти к окну, чтобы полюбоваться и наслушаться, как зовут других.

Было на что порадоваться. Вопреки всем больничным правилам раздавались крики даже ночью:

— Лариса-а-а! Руденко-о!

— Лида! Алексеева из седьмой! — это на случай, если Лиды из седьмой в палате в этот момент нет, то кто-нибудь из скучающих у окна услышит и сбегает в коридор за Лидой, бросится звать того, кого зовут, чтобы в седующий раз бросились искать ее.

Марья Павловна подошла поболеть. И те две женщины, стоявшие у окна, сказали:

— О, только что кричали «Марья»!

Марья Павловна стукнулась лбом в окно. Темнота майского вечера встретила глаза Марьи Павловны и отгородила от мира за окном бархатным занавесом. Марья Павловна видела только свой собственный лоб в затушеванном стекле. Марья Павловна рвалась сквозь стекло увидеть, разобрать, что происходит в палисаднике. Но ни звука не доносилось со двора. На редкость, как вымерло.

Марья Павловна сказала тем, кто ее взбудоражил:

— Вам показалось. Да и мало ли Машек.

Как много раз, и десять, и пятнадцать лет спустя, слышала Марья Павловна за окном судьбы желаемое до косточек и действительно тогда прозвучавшее, как потом от коварной свекрови выяснилось, и к ней обращенное:

— Ма-а-рья!

Марья Павловна отошла от окна и приняла решение после родов в квартиру свекрови не возвращаться, а ехать к себе домой.

Утром Тимку увезли. Тимка карабкалась на больничную каталку и хохотала. Подмигивала Марье Павловне — «Увидимся, клуша», «Я к тебе первая приду».

Марья Павловна улыбалась: «Осторожней, Тимка, тебе на операцию. Я тебе напишу в твое новое отделение».

Нянечка унесла вещи. Пакет с Тимкиными тряпками и Тимкиной дыней.

Уехала Тимка. Не было Тимки. Была Марья Павловна. И была как одна. Палата дышала тяжелым духом, и это Марья Павловна ощущала теперь особенно болезненно.

В три часа дня появилась молодая палатная врачиха с запоздалым обходом. На ее белом колпаке было свежее кровавое пятнышко. Только что после операции.

Марья Паловна и другие заголосили: «Ну как?» Все любили веселую Тимку.

Молодая врачиха с пятнышком ответила:

— Родился очень красивый мальчик.

Марья Павловна спросила:

— Разве может маленький родиться красивым?

Она сказала:

— Такое случается.

У Марьи Павловна отлегло от сердца. Марья Павловна решила: все в порядке. Привет, Тимка, как живешь? А теперь выздоравливай.

Марья Павловна написала величественное поздравительное письмо. Почти одна держава поздравляла другую державу с рождением инфанта. Через три дня Марья Павловна в духоте и в томительном ожидании родов написала другое письмо, с описанием, в Тимкином веселом стиле, тех, кто уже ушел из палаты, и тех, кто еще только пришел.

Тимка не отвечала.

Марья Павловна решила: рано. Дай человеку прийти в себя.

Врачи говорили: «Марья, пора рожать!»

Марья Павловна ничего такого не чувствовала.

Врачи сказали: «Последний срок такого-то и будем делать стимуляцию».

Марья Павловна прислушивалась. Ребенок бушевал по ночам, бил в живот.

Тимка сказала перед уходом на операцию: «Рожаем только мальчиков».

Две недели еще кружила Марья Павловна по коридору в парах. И однажды, присев в изнеможении на крохотный диван, на только что освободившееся место, услышала:

— Не спасли. Завотделением не выходила ночами. Ничего не помогло. Три дополнительных операции сделали.

Марья Павловна вспотела холодным потом. Марья Павловна спросила:

— Это о ком?

— Да помнишь, лежала тут, все бегала в коротких чулочках?

Марья Павловна еще не верила. Три операции — значит, у Тимки усилился кашель после наркоза. Марья Павловна представила себе этот ужас — Тимка надрывается от кашля и, корчась от боли, зажимает руками операционный шов.

Марья Павловна дошла до своей палаты, держась за стенку. Легла на постель, сказала:

— Сволочи.

Бабы на Марью Павловну зашикали. Все уже знали про Тимку, но говорилось об этом шепотом и на ухо друг другу. Таков был этикет смерти в больнице.

Ночью Марью Павловну увезли рожать. Ее и актрису Сокольскую.

Никто ни в какие истории болезни не заглядывал. Время не позволяло. Бригаде, принимавшей роды у женщин, хотелось на отдых, а Марья Павловна и актриса Сокольская были последними, которые «еще никак».

Проходили мимо Марьи Павловны два молодых врача, и один сказал другому:

— Сокольская орет хорошо поставленным актерским голосом.

Звуки расплылись в ушах Марьи Павловны. Решетка лампы дневного света на потолке вдруг из прямых и неподвижных линий зашевелилась волнистыми. Марья Павловна потеряла сознание. Страшное случилось с Марьей Павловной: потеряв сознание, она осталась лежать с открытыми глазами. И когда звон в ушах стал замолкать и куда-то удаляться, а решетка лампы над головой возвращаться в прямые линии и неподвижность, Марья Павловна зафиксировала над собой лицо молодого врача, и лицо это кричало:

— Рожать надо, рожать, а не прохлаждаться!

Внезапный этот крик испугал Марью Павловну, и она сказала тихо:

— Доктор, вы меня только не убейте.

Он отошел и не было доброжелательства в его резко повернувшейся к ней спине.

Марья Павловна слышала, как он сказал сестре:

— Сделайте обезболивание.

Сестра ответила раздраженно:

— У меня много уколов в палате, вот закончу там и вернусь.

Больше Марья Павловна ее не видела.

Каким-то образом Марья Павловна угадала, что актрисы Сокольской больше нет в родилке. Марья Павловна угадала, что она теперь одна. Врачей тоже не было. Бригада исчезла.

Вошли няньки и стали вытирать мокрыми швабрами цементный пол. Одна сказала другой:

— Все пьют шампанское и торт едят. Актерский муж принес. Обещал всем по бутылке на брата, если все хорошо с ребеночком получится.

Марья Павловна между схватками старалась повернуться на бок, чтобы не терять сознание, так посоветовала терапевт, ибо ведущая к сердцу артерия прижималась тяжестью ребенка, и Марья Павловна отключалась в небытие. А потом схватки прекратились. И тогда вошла бригада. Марью Павловну весело уложили на спину и сказали:

— Теперь будем рожать.

Марья Павловна, пытаясь удержать себя в сознании, успела подумать: «Бог с ней, с терапевтом, вот так они Тимку зарезали», и снова выключилась.

Был момент, когда Марья Павловна пришла в себя и слышала:

— Это синдром… — мудрого названия синдрома не разобрала.

Подумала: «Догадались заглянуть в историю болезни?».

Был момент, когда Марья Павловна слышала сказанное молодому врачу со скрученным полотенцем в руках:

— Отойди, ты ее так убьешь.

Придя в очередной раз в себя, Марья Павловна услышала, как издалека, голос кого-то из бригады:

— Еще немного, и она его