Людоед - Александр Юрьевич Сегень

туповато, по-шариковски, пытался надеть их. Не просто говорил про занавесочку, а и впрямь высовывался из-за занавесочки, а в комнате к нему призывно протягивала белые руки изнуренная любовной негой красавица. Когда звучали слова о мести как о холодном блюде, перед Людоедом, сидящим за столом, ставили блюдо — два заливных человеческих сердца в желе и с воткнутыми в них кинжальчиками. А потом перед ним ставили бутылку с надписью на этикетке: «Месть многолетняя, выдержанная «««««», — и он наливал эту месть в бокал и медленно пил глоточками. Получалось и остроумно, и сатирично, и жутковато, а образ Сталина лепился совсем новый — образ Хищника, который ничего не намерен больше скрывать и с наслаждением рассказывает о своих преступлениях, как разоблаченный маньяк находит чрезвычайное удовольствие, когда водит следователей по местам своих чудовищных злодеяний и в мельчайших подробностях признается во всем.

Настало время Регине восхищаться своим бойфрендом. Она написала изощренный сценарий, бессовестный, наглый и лживый, но не глупый и пошлый, в отличие от сценариев типа «Жена Сталина» или «Ближний круг», а изысканный в своей бесстыжести, как порнофильм — но тупой и пошлый, а в великолепных интерьерах, с красивыми актерами, необычными атрибутами, разнообразным антуражем и неожиданными сюжетными поворотами.

Приезжая к себе в Габаево, они долго обсуждали подробности сегодняшнего съемочного дня, Регина то восторгалась, то спорила, то вновь восторгалась неистощимой изобретательностью Белецкого, завидовала, что не она, а он выдумал ту или иную деталь, то целовала его, то щипала. И в очередной раз заставляла учиться курить трубку:

— Не в затяжку — халтура! Надо, чтоб зритель видел, как Хищник глубоко и жадно затягивается, пускает дым через ноздри, это всегда добавляет зловещности образу. Как языческий демон, карающий непослушное, подвластное ему племя дикарей. Кстати, до чего же офигенски у тебя получилось изобразить дикаря! Обожаю! Дикарь мой! М-м-м, какой запах! — втягивала она в ноздри дым с насыщенным ароматом спелой вишни, который он все смелее пускал клубами, приучаясь к курению, хотя еще в мае о нем и не помышлял.

Та пропавшая пачка со слепым глазом, одна из десяти привезенных тогда курьером, так и не нашлась нигде. Отец не мог скоммуниздить, он бы так попросил, и ему бы не отказали. И Регина конечно же пришла к выводу:

— Это наш Хищник забрал. Четвертый случай полтергейста. Первый — физический: он телик включил американскую киношку посмотреть. Второй — коммуникативный: шарики погонял на уровне звуков. Третий — сенсорный: покурил и оставил запах дыма. Это четвертый, он почему-то называется осмысленным — когда передвигаются предметы или что-то неизвестно как и куда пропадает.

— Не съехать ли нам отсюда подобру-поздорову?

— Наоборот, ты что! Мы его сюда завлекли, он здесь, и он наш, служит нам. Ты глянь только, как лихо пошли съемки. Ни в коем случае никуда не линять. Лишь в том случае, если мы будем оставаться здесь, у нас получится самая бомба.

Про ассорти устрашающих картинок на пачках с табаком Регина ехидно сказала:

— Узнаю тебя, Россия, дорогая наша Русь! Храни себя, храни, как написано на заборе. Что ни закажешь, все привезут с точностью до наоборот.

Табак они из всех пачек полностью пересыпали в просторный деревянный хьюмидор из-под кубинских сигар, служивший на кухне вместилищем всякой мелочевки. Из ящика Назар перекладывал «Эджвуд Черри» в кисет небольшими порциями, но поскольку курил мало, содержимого ящика должно было хватить очень надолго. К тому же он дал себе слово после окончания съемок вернуться к чистому безникотиновому образу жизни, а все, что останется, подарить отцу.

И вот однажды в дни завершения съемок первой серии «Кинокладбища» Белецкому приснился страшный сон, будто он открывает свой хьюмидор, а там напихано пачек с устрашающими картинками. Он достает первую пачку, а на ней — обугленный труп и надпись: «Пожары»; достает другую, на ней — отвратительный сизый утопленник и надпись: «Наводнения»; третью — скелет из Освенцима под надписью «Голод»; четвертую — весь истерзанный пытками, но еще живой, стонущий человек с надписью «Страдания»; на пятой и вовсе все живое и движущееся — взрываются дома, маршируют гитлеровцы, сам фюрер истерично вопит на трибуне в фильме Лени Рифеншталь; на снегу одни солдаты атакуют и убивают других, стреляют пушки, огнемет изрыгает пламя, самолеты пикируют и сбрасывают бомбы... И поверх всего этого угрожающая надпись: «Война».

Первую серию Белецкий и Шагалова закончили на том, как Эйзенштейна раздавили с его «Бежиным лугом».

— Я понимал, что это очередной шедевр признанного гения мирового кинематографа, — говорил Белецкий, окончательно вжившись в образ Хищника и Людоеда. — Но в мире должен был существовать один-единственный гений — я! — Он вошел в бильярдную, где над столом светила с потолка лампа, а шары уже разбежались по изумрудно-зеленому сукну, и на каждом виднелись фамилии. — Я нашел самый иезуитский повод и обвинил Эйзенштейна в излишнем подобострастии перед советской властью, ведь «Бежин луг» не просто оправдывал предательство Павлика Морозова — он его воспевал. У меня представилась возможность самому выступить против предательства отца сыном, и меня поддержали.

Сталин–Белецкий взял кий и приблизился к столу, стал целиться в шар с надписью «Эйзенштейн».

— Как же чесались руки забить этот шар в лузу, отомстить троцкисту Эйзенштейну за цитату в «Броненосце “Потемкине”» и за то, что он никак не показал моего участия в Октябрьской революции. Но я оттянул вожделенный миг мести. И сперва насладился убийством других деятелей кино. — Он перевел кий на шар с надписью «Рютин» и с наслаждением ударил по нему.

Шар упал в лузу в конце первой серии, с шара, падающего в лузу, начиналась вторая, которой они, Белецкий и Шагалова, дали название «Марксисты-ленинцы против Сталина».

На сочинской даче Иосиф Сталин и Мартемьян Рютин, дружески беседуя, гуляли по пышным южным рощам, но, когда камера приблизилась к ним, оказалось, что Сталин говорит председателю Союзкино отнюдь не дружелюбные слова:

— Подонок! Мне давно сообщали о том, что ты и моя жена любовники. Теперь я получил точные доказательства. Но главное в том, что ты, мразь, собираешь вокруг себя всех, кому хотелось бы устранения товарища Сталина. И политического, и физического. И кино, которым ты руководишь с моей подачи, по-прежнему остается чуждым эпохе бурной социалистической стройки.

Навстречу паре, со стороны дружески беседующей, а на самом деле выясняющей самые враждебные между собой отношения, выскакивал бодренький начальник охраны Власик с фотоаппаратом:

— Товарищ Сталин, разрешите вас сфотографировать с товарищем Рютиным!

И Сталин, приобнимая Рютина,