Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

9

Маленькие белые булочки

Я пугалась, когда слышала выстрелы. Но страшнее всего было то, что никогда нельзя было понять, стреляют в тебя или в кого-то другого. Незнание пугало сильнее всего. Сначала выстрел, потом ждешь, куда попадет пуля. Я вспомнила Галана: на платформе он видел ликующую толпу, которая выкрикивала его имя, а потом, когда он лежал и умирал, видел совсем другое: толпу, убегавшую прочь.

После этой поездки я постоянно думала, не сказать ли маме, что мне чудится запах крови, но все же предпочла промолчать. Мама сказала, что в стране объявили чрезвычайное положение. По телевизору Пабло Эскобара называли «мозгом». Кассандра объяснила: это значит, что Эскобар велел убить Галана. Я не понимала, как можно проснуться утром и приказать кого-то убить, поэтому внимательно вглядывалась в фотографии Эскобара, когда их показывали по телевизору: черно-белая улыбка, близко посаженные глаза, накрахмаленный распахнутый воротник гавайской рубашки. Казалось, эти фотографии сделаны в фотобудке на вечеринке, хотя на деле его сфотографировали в полицейском участке, и он держал перед собой табличку с надписью «Тюрьма Медельина, судебный отдел». Интересно, Эскобар сам стрелял в Галана? В новостях проигрывали запись, которую Эскобар отправил на радио; говорил, правда, не он, а один из его людей. «Идет война не на жизнь, а на смерть. Экстрадиция каждого из нас будет стоить жизни десяти судьям».

Кассандра тоже не знала, что такое экстрадиция 26. Я потыкала свою мертвую руку; та откликнулась слабой, как эхо, болью. «Что-то я запуталась», – сказала я Кассандре, а она ответила, что все просто: Пабло Эскобар был наркобароном.

По телевизору показывали колумбийских полицейских в синей форме; те конфисковали фермы, оружие, самолеты, яхты, ранчо и всю обстановку особняка Пабло Эскобара, хотя самого Эскобара там не было.

Кассандра легла на спину и закрыла глаза.

– Неужели они все это время не знали, где он живет? Как можно быть такими тупыми?

Особняк Пабло Эскобара напоминал парк аттракционов: там разгуливали жирафы, слоны, павлины, страусы, львы и антилопы; стояли роскошные автомобили, а краны были сделаны из золота. По словам репортеров, была проведена самая крупная облава на лос наркос в истории. Я поерзала на стуле. Я уже знала, что лос парас означает «силы самообороны», а лос наркос – «наркоторговцы», но обычно под лос наркос подразумевали одного человека – Пабло Эскобара. Подобно царю Мидасу, который все превращал в золото, Эскобар превращал старые слова в новые. Все, с чем он был связан, обретало приставку нарко-: вооруженные формирования становились «наркоформированиями», война – «нарковойной», адвокаты – «наркоадвокатами», конгрессмены – «наркоконгрессменами», фермы – «наркофермами», терроризм – «наркотерроризмом», а деньги – «наркоденьгами».

Петрона выключила телевизор.

Я пошла в свою комнату и взяла атлас, подаренный папой. Встала на колени у кровати, нашла карту Колумбии, закрыла глаза и сосредоточилась. «Куда укажет палец, там прячется Пабло Эскобар!» – загадала я. Так я узнала, что Пабло Эскобар прячется в Пасто, Буэнавентуре и Вальедупаре. Но я продолжила, и на этот раз палец указал на города, что были гораздо ближе к Боготе: Субу, Чиа, Анапойму, Усме и Сипакиру.

По телефону папа кричал на маму. «Я запрещаю тебе идти на похороны Галана! Альма! Ты меня слышишь? Не смей забирать девочек из школы!»

С Кассандрой и со мной папа говорил ласково. «Как твоя ручка, куколка?» – промурлыкал он мне на ухо. Хотя папа ходил в местную телефонную компанию, связь по-прежнему была плохая, и его голос двоился. Один папа говорил полными предложениями и громко, а другой – тихо, повторяя лишь последние слова: ручка, куколка.

– Хорошо, – ответила я.

Папа рассмеялся.

– Ох, какой стойкий маленький солдатик.

«Солдатик», – прошептал второй папа.

– Папа, а Галан знал, что умрет?

Папа резко вдохнул, и на этот раз второй папа промолчал.

– Не знаю, Чула. Думаю, он догадывался, что нечто подобное может произойти. – Трубка затрещала, потом второй папа добавил: – Произойти, – а первый папа сказал: – Все мы когда-нибудь умрем.

Я взглянула на свою перевязь. Папа попросил позвать маму и теперь не стал на нее ругаться. Должно быть, они говорили обо мне, потому что мама посматривала на меня краем глаза и тихо угукала, соглашаясь. А когда повесила трубку, погладила меня по спине и сказала, что пойдет на похороны и возьмет с собой Кассандру, но меня не возьмет. Она объяснила это тем, что у меня болит рука, а она не хочет, чтобы мне стало хуже. Уже потом, в комнате, Кассандра сказала, что мама не возьмет меня потому, что я получила психологическую травму.

– Нет у меня никакой травмы, нет! – бросилась я к маме. – Мама, я же была там, когда его застрелили! Я должна попрощаться!

– Ты можешь и дома попрощаться, Чула, какая теперь разница.

– Если нет разницы, зачем ты идешь?

Мама щелкнула языком.

– Чула.

– Зачем идешь, зачем идешь, зачем идешь?

* * *

Кассандра с мамой тихонько ушли, я только услышала, как завелся мотор. Когда они уехали, я пошла в чулан и стала пинать ногой стенку, пинала, пока не явилась Петрона. Она взяла меня за руку, отвела на кухню, завернула лед в полотенце и сделала мне компресс на глаза. Я сказала Петроне, что мама и Кассандра меня предали, что нельзя было меня так оставлять, и она ответила, что я права. Глаза у меня будто опухли, их жгли слезы, а компресс холодил, но щеки промокли.

– Не плачь больше, детка. – Петрона сняла компресс. – Смотри, я здесь. Правда же? Я тебя не брошу. – В ее янтарных глазах плясали красивые серые крапинки. Она обняла меня, и я кивнула. А потом приложила лед к щеке.

Я думала о том, почему меня предали. Может, я что-то не то ляпнула. Кассандре я сказала, что у нее лицо как у летучей мыши, а маме запретила играть с Барби, потому что она не умела играть. А еще я сказала Кассандре, что мама лучше плетет косы, а маме – что у нее никогда не получится сварить такой вкусный шоколад, как варит Петрона, и можно даже не пытаться.

Мне стало лучше. Петрона взялась печь пирог лично мне. Она сварила в кастрюле темную густую карамель. Запахло ванилью. Петрона поставила карамель в холодильник, а я спросила, хочет ли она посмотреть похороны по телевизору в маминой спальне. Желтый свет из холодильника падал на ее лицо; она закрыла дверцу и стиснула челюсти. И не стала