Али и Нино - Курбан Саид

Густой туман с моря окутал город, и оттого свет фонарей на перекрестках зыбок и еле различим.

Я нервно расхаживаю вдоль берега. Сквозь пелену тумана почти не видно прохожих. Равнодушными или испуганными силуэтами они возникают передо мной и вновь растворяются в плотной серости.

Я споткнулся о широкую доску, валявшуюся на дороге, и упал на какого-то амбала. Он что-то жевал, судя по всему, анашу и, уставившись бессмысленным взглядом в пространство, пребывал в настоящий момент в глубоком забытье. С досадой треснув его по спине кулаком, я пошел дальше.

В окнах домов мерцал свет. Я закрыл глаза и опять споткнулся о брошенную на дороге бутылку. Передо мной тут же возникло испуганное звоном стекла лицо какого-то иранца.

Из тумана выплыл чей-то толстый живот, и я услышал приветливый голос:

— Добрый вечер, Али хан.

Я поднял голову и увидел улыбающегося Нахараряна. «Проклятье!» подумал я и хотел уже бежать, но Нахарарян крепко держал меня за руку.

— Вам не по себе, друг мой. Побудьте лучше со мной.

Его голос источал умиротворение и благожелательность. Вдруг страшная усталость навалилась на меня. Я покрылся холодным потом, и, казалось, вот-вот лишусь сил.

— Пойдемте-ка в ресторан Филипосянца, — предложил Нахарарян.

Я согласился. Мне было уже все равно, что происходит со мной.

Мы пошли по Барятинской к большому ресторану. Нахарарян продолжал держать меня за руку.

Расположившись в мягком кресле, он сочувственно сказал:

— Это горячность, Али хан, обычная кавказская горячность. Результат этой проклятой жары. Или чего-то другого? Может, есть другая причина, заставляющая вас бежать без оглядки?

Мягкие кресла ресторана, стены, обитые красным шелком, — все навевало уют и покой. Я глотнул горячего чая и принялся рассказывать, как позвонил сегодня старому Кипиани, как Нино тайком выскользнула из дома, как я целовал руку княгине, пожимал руку князю, как рассказывал старику о доходах нашей семьи, как потом на чистом русском языке, которому позавидовал бы даже царь, попросил руки княжны Нино.

— А потом? Говорите, дорогой, — в голосе Нахараряна звучал искренний интерес.

— Потом? Ну, слушайте. — И, подражая грузинскому акценту князя, я повторил сказанное им: — Уважаемый Али хан! Сын мой! Поверьте, я не мечтал бы о лучшем муже для своей дочери. Любая женщина почла бы за счастье стать женой такого человека, как вы! Но ведь Нино еще слишком молода. Что может знать о любви эта девочка? Она еще учится. Не перенимать же нам обычаи индусов отдавать дочерей замуж еще детьми! При этом не следует забывать и о разнице в вероисповедании, воспитании, происхождении, общественном положении. Я говорю это для вашего же добра. Думаю, и ваш батюшка согласился бы со мной. Но оставим даже все это. Разве не видите, какие страшные времена наступили? Кто знает, чем все это кончится! Я тоже желаю Нино счастья. Знаю, она уверена, что любит вас. Я не хочу мешать ее счастью. Поэтому хочу предложить: давайте дождемся конца войны. Вы оба станете старше и, если все еще будете любить друг друга, тогда опять вернемся к нашему разговору.

— И что же вы теперь собираетесь делать, хан? — спросил Нахарарян.

— Похищу Нино и увезу ее в Иран. Я не потерплю такого позора. Подумать только: отказать потомку рода Ширванширов! Да о чем он думает, этот Кипиани! Нахарарян, я считаю себя оскорбленным. Род Ширванширов древнее Кипиани. Во времена Ага Мухаммед Гаджара мы покорили всю Грузию. В те времена любой Кипиани с радостью отдал бы свою дочь за Ширваншира. Он мне говорит о разнице в вероисповедании! Что он хочет этим сказать? Что ислам хуже христианства? А моя честь? Да надо мной родной отец смеяться станет. «Посмотрите, — скажет, — христианин отказался отдать ему дочь в жены!». Мы, мусульмане, старые волки. Еще сто лет тому назад…