Виктория - Кнут Гамсун

Что такое любовь? Это вѣтерокъ, шелестящій розами и затѣмъ стихающій. Но часто она похожа на неизгладимую печать, длящуюся цѣлую жизнь, а иногда даже и послѣ смерти. Богъ создалъ ее въ разныхъ видахъ и она бываетъ то постоянна, то мимолетна.

Двѣ матери шли по дорогѣ и бесѣдовали между собой: одна была одѣта въ свѣтлое, голубое платье, потому что ея возлюбленный вернулся изъ путешествія. Другая была въ траурѣ. У нея было три дочери, двѣ темно-волосыя и одна бѣлокурая, и бѣлокурая умерла. Съ тѣхъ поръ прошло десять лѣтъ, десять долгихъ лѣтъ, а мать все еще носила по ней трауръ.

— Сегодня такой чудный день! — радостно говорила мать, одѣтая въ голубое. — Тепло опьяняетъ меня, любовь опьяняетъ меня, я такъ счастлива. Мнѣ хочется броситься на землю, протянуть объятія солнцу и цѣловать его.

Но мать въ траурѣ тихо шла, не улыбаясь и ни отвѣчая.

— Ты все еще горюешь о своей дѣвочкѣ? — спросила одѣтая въ голубое, въ сердечномъ невѣдѣніи. — Вѣдь она умерла десять лѣтъ тому назадъ?

Мать въ траурѣ отвѣчала:

— Да, ей было бы теперь пятнадцать лѣтъ.

Тогда мать въ голубомъ сказала, чтобы утѣшить ее:

— Но, вѣдь, у тебя осталось еще двѣ дочери.

Мать въ траурѣ вздохнула:

— Да. Но у нихъ темные волосы. Только она была бѣлокурая.

И обѣ матери разстались и пошли каждая своей дорогой, со своей любовью…

А обѣ темно-волосыя дочери таили въ себѣ тоже любовь, и обѣ онѣ любили одного,

Онъ пришелъ къ старшей и сказалъ:

— Я хочу попросить у васъ совѣта, потому что я люблю вашу сестру. Вчера я измѣнилъ ей, она видѣла, какъ я цѣловалъ на лѣстницѣ служанку, она вскрикнула тихо и жалобно и прошла мимо. Что же мнѣ теперь дѣлать? Я люблю вашу сестру; ради Бога:- поговорите съ ней, помогите мнѣ!

Старшая поблѣднѣла и схватилась за сердце; но она улыбалась, какъ бы желая благословитъ его, и отвѣтила:

— Я помогу вамъ.

На слѣдующій день онъ пошелъ къ младшей сестрѣ, бросился передъ ней на колѣни и клялся ей въ любви.

Она оглядѣла его съ ногъ до головы и сказала:

— Къ сожалѣнію, я не могу подать вамъ больше десяти кронъ. Но обратитесь къ моей сестрѣ, она подастъ вамъ больше.

И она вышла изъ комнаты съ гордо поднятой головой.

Придя въ свою комнату, она бросилась на полъ и ломала руки отъ любви.

Зима, на улицахъ холодъ, снѣгъ, туманъ и вѣтеръ. Іоганнесъ снова въ городѣ, въ прежней комнатѣ, гдѣ онъ слышалъ, какъ скрипятъ тополи о деревянную стѣну, и у окна которой не разъ встрѣчалъ завимающуюся зарю. Теперь солнце не показывается.

Работа поглощала все его время, число исписанныхъ листковъ увеличивалось все больше и больше по мѣрѣ того, какъ шла зима. Это былъ рядъ сказокъ изъ міра его фантазіи, но дни выпадали разные, были хорошіе, были и дурные, и тогда во время работы какая-нибудь мысль, воспоминаніе о взглядѣ или словѣ сразу разрушали его настроеніе. Тогда онъ вставалъ и начиналъ ходитъ взадъ и впередъ по комнатѣ. Онъ часто ходилъ такъ и по комнатѣ протянулся бѣлый слѣдъ отъ его шаговъ, и съ каждымъ днемъ слѣдъ этотъ становился все бѣлѣе.

…Сегодня я не могу ни работать, ни думать, воспоминанія не даютъ мнѣ покоя, я сажусь и записываю то, что пережилъ однажды ночью. Дорогой читатель, сегодня для меня ужасно плохой день. Идетъ снѣгъ, на улицахъ никого не видно, все уныло и въ душѣ моей царитъ ужасная пустыня. Цѣлые часы ходилъ я по улицѣ и затѣмъ по комнатѣ и старался собраться съ мыслями; теперь наступаетъ вечеръ, и мнѣ не легче. Я холоденъ и блѣденъ, какъ потухающій день. Дорогой читатель, въ этомъ настроеніи хочу я попытаться описать одну свѣтлую, чудную ночь; работа успокаиваетъ меня, и, можетъ быть, черезъ нѣсколько часовъ, я снова повеселѣю. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Въ дверь постучали, и къ нему вошла Камилла Сейеръ, его молоденькая невѣста. Онъ положилъ перо и поднялся. Они улыбнулись другъ другу и поздоровались.

— Ты не спрашиваешь меня о балѣ? — спросила она сейчасъ же, садясь на стулъ. — Я не пропустила ни одного танца. Я вернулась въ три часа. Я танцовала съ Ричмондомъ.

Онъ сказалъ:

— Я тебѣ очень благодаренъ, что ты пришла, Камилла. Я такъ безконечно печаленъ, а ты такая веселая, это хорошо повліяетъ на меня. А какъ ты была одѣта на балу?

— Конечно, въ розовомъ. Я ужъ не помню, но я такъ много болтала и смѣялась. Это было такъ дивно хорошо. Да, я была въ розовомъ, безъ рукавовъ, даже безъ малѣйшаго намека на нихъ. Ричмондъ служилъ въ Лондонѣ при посольствѣ.

— Такъ!

— Его родители англичане, но родился онъ здѣсь. Что это съ твоими глазами? Они красны. Ты плакалъ?

— Нѣтъ, — отвѣчалъ онъ, смѣясь. — Но я глубоко заглянулъ въ свои сказки, а тамъ такъ много солнца. Камилла, если ты хочешь быть совсѣмъ милой, то не рви больше бумаги.

— Боже мой, я и не замѣтила. Прости, Іоганнесъ.

— Пустяки; это просто замѣтки. Ну, разсказывай: въ волосахъ у тебя была, конечно, роза?

— Да, красная роза, почти черная. Знаешь, Іоганессъ, поѣдемъ послѣ свадьбы въ Лондонъ. Это совсѣмъ не такъ страшно, какъ говорятъ, и только такъ кажется, что тамъ туманы.

— Кто тебѣ это разсказывалъ?

— Ричмондъ. Онъ говорилъ мнѣ это на балу, а онъ-то уже знаетъ. Вѣдь ты знакомъ съ Ричмондомъ?

— Нѣтъ, я его не знаю. Онъ говорилъ мнѣ однажды рѣчь; и на немъ были брилліантовыя запонки. Вотъ все, что я знаю о немъ.

— Онъ очень красивъ. Когда онъ подошелъ со мнѣ, поклонился и сказалъ: фрёкэнъ, вѣроятно, не узнаетъ меня, — знаешь, я подарила ему розу.

— Какую розу?

— Которая была у меня въ волосахъ. Я ему отдала ее.

— Ты очень влюблена въ Ричмонда?