Колибри - Сандро Веронези

– Еще бы. Между нами была большая разница. И знаете что еще? Вы меня заставили бросить теннис.

– Да вы что? Неужели?

– Поверьте. После того разгрома в первом сете с одним выигранным по милости противника геймом я понял, что с теннисом мне не сладить. Во всяком случае, на соревнованиях такого уровня. И я перестал суетиться, бросил тренировки, турниры. И это тоже было освобождением.

– Понимаю.

– Похоже, вы тот, кто высвобождает меня из ловушек.

– Я буду этим гордиться. Спортивный теннис – убийственная ловушка, я с ним покончил два года спустя, проиграв 6: 0, 6: 0 в первом сете юношеского турнира. Мой противник не уступил мне ни одного гейма.

– Черт побери!

– И знаете, кто это был?

– Кто?

– Иван Лендл[36].

– Поверить не могу.

– Он был даже на год моложе меня. Сухой, как щепка, у него даже сменной формы не было, только та, в которой он играл против меня. Думаю, потом амброзианцы[37] подарили ему новый комплект, причем не один. Он выиграл тот турнир.

– Вот так история! Вы не шутите?

– Клянусь.

– Ну тогда она бросает отблеск славы и на мою карьеру теннисиста. Всего лишь одна ступенька отделяет меня от Лендла. Благодарю, что рассказали.

– Не за что, обычная история. Вопрос в том, как узнать, чем все закончится.

– Совершенно верно. Я вас благодарю.

– Стало быть, вы возвращаетесь на Гаити?

– Через две недели. Бывает работа, которую нельзя прерывать более чем на пятнадцать дней.

– Тогда желаю вам успешной работы.

– Взаимно. Благодарю вас еще раз.

– Не за что. Объявитесь, когда вернетесь.

– Если вы попросите, то непременно.

– Я только что это сделал.

– Тогда всенепременно.

– До свидания!

– До встречи!

Тебя там не было (2005)

Луизе Латтес

21, ул. Ла-Перуз

75016 Париж

Франция

Флоренция, 13 апреля 2005 г.

Дорогая Луиза!

Я только что проснулся, мне снился совершенно невероятный сон, и единственное, что я сейчас в состоянии сделать, – это рассказать его.

Мы были совсем молодыми, и все происходило в каком-то месте, напоминающем Больгери, но это было не Больгери, ничуточки на него не похоже, хотя мы все чувствовали себя как дома. Я говорю «мы все», потому что во сне мелькают разные люди, но я остаюсь всегда одиноким, с самого начала и до конца. Это было у моря, но опять-таки самого моря не было: все скорее напоминало пейзаж американской осени: невероятно длинная, спускающаяся вниз дорога, усаженная деревьями в темно-оранжевых листьях, а вся земля покрыта толстым ковром лепестков. Я спускался по этой дороге, в одиночестве, точнее, бежал по ней, нарядно одетый, в замшевой куртке: справа от меня тянулись сады и виллы, слева – деревья, за ними море – но его не было видно, оно даже не ощущалось, сказать по правде, поэтому, значит, его и не было. В конце дороги, где заканчивался спуск, стоял твой дом, и там собралось много ребят, приглашенных поплавать у вас в бассейне, хотя бассейна тоже не было. Ребята – из тех, с которыми ты дружила, когда мы с тобой сошлись, отпрыски знатных флорентийских семейств, двадцатилетние пижоны, весельчаки, но это были не они. Однозначно я не оказался в числе приглашенных. А вот моего брата Джакомо позвали, и он входил через калитку с полотенцем на плече и смотрел на меня снисходительно. Но главное, Луиза, что там была ты, ты была повсюду, ты сама была это место, ты была всем – дорогой от ее начала и до конца, до тех самых темно-оранжевых деревьев и безумно роскошного ковра из лепестков, по которому все ступали, – и твой голос назначал мне свидание в позднее время, по окончании праздника, на который я не был зван, «без четверти восемь»; и все же, Луиза, тебя, как и Больгери, и бассейна, и моря не было. Я был раздвоен, разделен на две части: с одной стороны, огорчен из-за отсутствия приглашения на праздник в бассейне, с другой – испытал облегчение, узнав, что никакого бассейна не было и, по всей вероятности, праздника тоже; с одной стороны, я поклонялся тебе, ибо ты была повсюду и делала это место сказочным, с другой – я огорчался, что тебя там не было; с одной стороны, абсурдная надежда получить у тебя то, что мне причиталось на свидании «без четверти восемь», с другой – сожаление, охватившее меня, когда я смотрел, как Джакомо и другие парни входят в твой сад, в который меня не пускают. Твой голос, Луиза, скреплял все между собой, включая меня и мою жизнь, он был как закадровый голос, который описывал всю ту красоту, в которой тебя, увы, не было. Не было. Не было.

Я резко проснулся, вскочил как ошпаренный ровно пять минут назад и сразу же бросился писать, потому что у меня нет другого способа рассказать тебе, как я поживаю. Я до сих пор раздвоен, Луиза, хотя уже не сплю, но все еще разделен на части: с одной стороны, я счастлив, что есть место, где ты получишь это письмо, с другой – глубоко несчастен, что это место не там, где я просыпаюсь, где пишу, где живу и где буду жить.

Целую.

Марко.

Разве что только (1988–1999)

Как можно рассказать о вспышке огромной любви, зная, что она закончилась в клоаке? И как написать портрет одного из двоих, того, которого оставляют с носом, – ибо все всегда начинается с обмана, – чтобы он не выглядел по-дурацки? Тем не менее придется рассказать о том, как Марко и Марина познакомились, влюбились друг в друга, стали жить вместе, поженились, – правда, желательно не увлекаться этой историей, поскольку с какого-то момента она становится другой. Вот как все было на самом деле. Вот как все – решительно все, за исключением одного, точнее, одной – считали, как все это было.

Все началось с участия бывшей бортпроводницы обанкротившейся югославской авиакомпании «Копер Авиопромет» в передаче центрального телевидения «Утро на Первом канале» весной 1988 года, в ходе которой молодая женщина Марина Молитор (словенка с итальянским гражданством, к тому времени перешедшая в «Люфтганзу» в отдел наземного обслуживания пассажиров в аэропорту Леонардо да Винчи в Риме) рассказала трогательную историю. Это она, а не ее коллега Тина Доленц, должна была оказаться на борту самолета «DC-9-30», упавшего в море девятью годами ранее при чудовищной трагедии в Ларнаке, но в последнюю минуту Тина ее заменила, чтобы Марина, согласившаяся стать донором, смогла в тот день