Крылья ужаса. Рассказы - Юрий Витальевич Мамлеев

– И не говори, – отвечала мамаша, заплакав.

– Всё-таки я считаю, его надо убить. Неприлично, чтоб такое дитя существовало, – возмущался отец.

– У тебя это уже становится параноидной идеей, Миша, – возражала жена. – Я защищу его своими руками. Он вышел из моего чрева, и, будь он хоть сам Антихрист, я не позволю его убивать.

– Ах, сволочь, – возмущался отец, – если бы ты любила меня хоть на одну сотую, как любишь его… Ведь всё равно он тебе плюнет в морду, когда вырастет, или, чего доброго, изнасилует… Но на таких дурах, как ты, держится весь род человеческий.

Между тем дитё, не замечая семейного совета, проползши по ковру, возвращалось в свою постельку.

Но нежные, напоённые чудодейственной женской красотой глаза не оставляли его и там. «Кхе, кхе, кхе», – только покашливал он от страха, задирая вверх ножку. Его бедное личико совсем сморщилось, а слёзы словно лились внутрь тела, точно всё пространство вокруг было отнято у него любимой.

– Если б он просто онанировал, – вздыхал серьёзный учёный врач, – это была бы ерунда. Но ведь это ещё к тому же любовь. Вот в чём загвоздка. И в таком возрасте!.. Чёрт знает что.

Мальчонка действительно хирел. Из игрушек раскладывал «её» глаза и улыбался призрачным, уходящим лицом, глядя в пустоту. А когда он однажды совсем заохал и уполз под кровать, сердце матери не выдержало.

– Что-то нужно предпринять, – взмолилась она. – Действие, действие прежде всего… Если врачи не помогают, обратимся к невидимым силам.

Тут-то как раз и вернулась из дальнего странствия бабушка Кирилловна. Она была слегка учёная и начала о чём-то шептаться с Анной Петровной.

Неожиданно картина прояснилась. Существовали признаки, по которым можно было различить, что налицо феномен «верности мёртвым». Более точно решили, что Колю, по-видимому, посещал образ-клише умершей женщины, которую он страстно любил в своём предыдущем воплощении, в прошлом веке. И теперь она преследовала его. Вот уж воистину любовь побеждает смерть.

Нужно было принимать очень чёткие, разумные меры. У Анны Петровны были некоторые связи с людьми, занимающимися оккультной практикой. Она страстно хотела освободить младенца от любви. Сама по себе операция снятия любовных чар, как известно, очень проста и действует безотказно, но всё упёрлось в необычность феномена. Ведь освобождать необходимо было от любви не к живой женщине, а к душе умершей.

Наконец общими усилиями нашли ясновидящую ведьму, живущую в сорока километрах от Москвы, которая согласилась уничтожить эту идиотскую связь.

…Был крепкий, сорокаградусный, кондовый российский мороз. Казалось, деревья вот-вот рассыпятся от тяжёлого воздуха. Младенца закутали в несколько шерстяных одеял. Голову покрыли надёжными бабушкиными платками. Видны были только его детские глаза, помертвевшие от страха перед женским образом.

В два часа вызвали такси.

Папаша вытащил дитё на своих руках. Анна Петровна с матерью разместились с Колей на заднем сиденье, а отец сел рядом с водителем, указывая дорогу.

Сначала было трудно выбраться из центра, то и дело застревали в потоке автобусов и грузовых машин.

У Анны Петровны вдруг сжалось сердце, она неожиданно вспомнила страшное стихотворение Гёте.

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв его, держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» –

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в тёмной короне с густой бородой». –

«О нет, то белеет туман над водой»…

…«Ко мне, мой младенец! В дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей,

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять». –

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из тёмных ветвей». –

«О нет, всё спокойно в ночной глубине:

То вётлы седые стоят в стороне». –

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой!» –

«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;

Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать!»

Ездок оробелый не скачет – летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал…

В руках его мёртвый младенец лежал.

Не в силах отключиться от этих образов, Анна Петровна тупо сжимала перезакутанного ребёнка.

– Брось его прижимать, – ворчал Михаил Матвеич, – опять проклятая эротика!

Вскоре выехали из города, на шоссе. Чёрные, обугленные морозом деревья стояли в своей неподвижности и равнодушии ко всему живому. Снег среди леса блестел, но каким-то мёртвым, полоумным блистанием.

Папаша проклинал всё на свете.

Младенец цепенел, одурев от присутствия любимой в своём сознании, и пускал слюни изо рта.

– Ты знаешь, – истерически твердила Анна Петровна своей матери, – он уже не говорит мне «лодная», как раньше… И я заметила, что теперь он лепечет «лодная», только когда видит эту тварь… Вот до чего дошёл…

– Не то ещё будет, – подвывала старушка, – особенно когда он научится читать…

Наконец машина подкатила к селению, к более или менее приличному деревянному домику.

С трудом младенца вытащили из такси. Одно одеяло упало, и дитё, дрыгнувшись, принялось неистощимо пищать.

– Точно чувствует, гад, что скоро с ней расстанется, – проговорила Кирилловна.

Ведьма была уже обо всём предупреждена друзьями Анны Петровны. Один из них, среднего возраста, в очках, напоминающий философа Владимира Соловьёва, тоже ждал гостей.

Когда дитё подтащили к двери, оно подняло совсем до неприличия истерический визг и даже брыкалось ножками. «Не хочу, не хочу», – казалось, готово было выкрикнуть оно.

Бабка Кирилловна вконец осерчала:

– Ишь как мучается, ведь начал дрожать, паразит, за полчаса до её появления… корючиться… жалко с любовью прощаться… Ишь, Гомер.

– Да выброси ты его к чёртовой матери, – верещал Михаил Матвеич, бегая вокруг себя. – Прямо в снег… Чтоб сдох… Ишь сколько шуму наделал… За три месяца всю душу вымотал!!!

Наконец младенца впихнули в дверь.

Операция прошла очень удачно. Через некоторое время знакомый Анны Петровны, напоминающий Владимира Соловьёва, ясно, с некоторым состраданием, говорил ей:

– Всё кончено. Любовь убита. Могу сообщить вам чисто формальную сторону: ваш сын Коля в предыдущем воплощении был Куренковым Гаврилой Иванычем, торговавшим пенькой в конце девятнадцатого века. Жития его было семьдесят восемь лет. Семидесятилетним старцем воспылал страстию к девице Афонькиной Клавдии Гавриловне, урождённой мещанке, дочери торговца мылом, и жил с нею последние восемь лет. Душа Афонькиной сейчас ещё там. Тело захоронено на Богородском кладбище. Феномен типичен для любви к мёртвым.

Счастливый отец, тихо урча и поругивая прогнозы, заворачивал младенца.

– Ничего, мамаша, не плачьте, – грубовато ободрила Анну Петровну ведьма, костлявая, огромная женщина лет сорока пяти. – Ваш Коля хороший кобель будет. А о Клавке забудьте – всё. – И она похлопала Анну Петровну по заднице.

– Всё, всё, – неожиданно и смрадно проговорил знакомый Анны Петровны, похожий на философа Владимира Соловьёва. – Такие вещи в наших силах. Так что нечего отчаиваться. Человек – хозяин своей судьбы. Хе-хе-хе…

Действительно, явление умершей женщины в душе младенца Николая было уничтожено. Понемногу он поправлялся. Даже физически быстро окреп. Появился аппетит и румянец.

Но Анна Петровна всё-таки не удержалась – вот что значит материнское сердце! – и, разыскав на Богородском кладбище могилу Афонькиной Клавдии Петровны (не Гавриловны, однако), оплевала её.

– Не будет больше смущать моего Колечку! – довольно бормотала она, стоя в очереди за пивом.

Великий человек

Городишко Мучево, что под Москвой, неуютен, грязен и до смешного криклив и весел. Правда, веселы там больше вороны и галки, которые, как чёрные, забрызганные мальчишки с крыльями, носятся по небу, как по двору.

Новые дома выглядят здесь абстрактно и гноятся людьми. Людишки в них – с разинутым ртом, ошалелые, шумные от новизны пахнущих краской квартир