Игра в классики - Хулио Кортасар

— Вот такой, — сказала Мага, и оба опять стали корчиться от смеха, так что Оливейра согнулся пополам, и Мага увидела совсем близко его лицо и глаза, блестевшие от слез. Они стали целоваться, она, подняв лицо кверху, а у него волосы упали на лоб, словно бахрома, они целовались, чуть кусаясь, потому что их губы не узнавали друг друга, это были какие-то другие губы, и они помогали себе руками в этом адском переплетении волос и мате, который опрокинулся со стола на пол и вылился на юбку Маги.

— Расскажи мне, каков Осип в постели, — прошептал Оливейра, прижимаясь губами к губам Маги. — Кровь к голове приливает, не могу больше, это ужасно.

— В постели он что надо, — сказала Мага, прикусывая ему губу. — Он все делает лучше, чем ты, и гораздо дольше.

— А он ласкал тебя веткой мирта? Только не ври. Правда, ласкал?

— Много раз. Везде, иногда даже слишком. Это потрясающее ощущение.

— А он целовал тебя там?

— Да, а потом мы поменялись ролями, и до того дошло, что он стал говорить, хватит, хватит, больше не могу, послушай, надо взять себя в руки. Все равно тебе этого не понять, ты всегда торопишься кончить.

— И я, и любой другой, — недовольно сказал Оливейра и выпрямился. — Че, да тут помойка из-за этого мате, я пойду пройдусь.

— Ты больше не хочешь, чтобы я продолжила рассказ про Осипа? — сказала Мага. — На языке глигли.

— Надоел мне этот глигли. И потом, у тебя нет воображения, ты всегда говоришь одно и то же. Кончить — тоже мне новость. И потом, «продолжила рассказ» не говорят.

— Глигли придумала я, — обиженно сказала Мага. — Ты выдашь какое-нибудь одно слово и сияешь, но это не настоящий глигли.

— Вернемся к Осипу…

— Не глупи, Орасио, говорю же, не спала я с ним. Я должна принести великую клятву племени сиу?

— Не надо. Мне кажется, я в конце концов тебе поверю.

— А потом дело кончится тем, что я, наверное, все-таки буду спать с Осипом, и только потому, что ты этого хотел.

— Тебе что, в самом деле может понравиться такой, как он?

— Нет. Но дело в том, что надо платить аптекарю. От тебя я не приму ни сентаво, что касается Осипа, не могу же я брать у него деньги и оставлять его с носом.

— Само собой. Ты же у нас добрая самаритянка. И того солдатика в парке ты тоже не могла оставить в слезах.

— Да, не могла. Вот видишь, Орасио, какие мы с тобой разные.

— Да уж, сострадание — мое не самое сильное место. Но ведь и я могу от чего-нибудь расплакаться, и тогда ты…

— Никогда не видела, чтоб ты плакал, — сказала Мага. — Для тебя это вроде как слишком большие затраты.

— Мне тоже случалось плакать.

— Если только от злости. Ты не умеешь плакать, Орасио, это одна из тех вещей, которых ты не умеешь.

Оливейра привлек Магу к себе и посадил на колени. Он подумал, что от запаха Маги, запаха ее волос ему всегда делалось грустно. Тот же запах, что и раньше… «Искать посредством чего-то, — смутно подумалось ему. — Да, это действительно одна из тех вещей, которых я не умею, плакать и жалеть себя».

— Мы никогда не любили друг друга, — сказал он, целуя ее волосы.

— Не говори за меня, — сказала Мага, прикрывая глаза. — Ты не можешь знать, люблю я тебя или нет. Даже этого ты не можешь знать.

— Ты считаешь, я так слеп?

— Наоборот, тебе бы не мешало немножко ослепнуть.

— Ах да, осязание, заменяющее выводы разума, инстинкт, который проникает дальше сознания. Путь магии, потемки души.

— Да, не помешало бы, — упрямо повторила Мага, как делала всякий раз, когда она чего-нибудь не понимала, но не хотела этого показывать.

— Послушай, мне достаточно того, что я знаю, чтобы понять: мы должны разойтись. Думаю, мне надо жить одному, Люсия; я действительно не знаю, что мне делать. Я несправедлив и к тебе, и к Рокамадуру, который, по-моему, вот-вот проснется, я плохо обращаюсь с вами и не хочу, чтобы так продолжалось.

— Обо мне и Рокамадуре можешь не беспокоиться.

— А я и не беспокоюсь, но мы тут путаемся под ногами друг у друга, и это неудобно и неэстетично. Я не так уж слеп, моя дорогая, и мой зрительный нерв позволяет мне видеть, что ты отлично справишься и без меня. До сих пор ни одна из моих подруг еще не покончила с собой, как бы это признание ни ранило мою гордость.

— Да, Орасио.

— Так что, если не сегодня завтра у меня хватит героизма настоять на этом, ничего особенного не случится.

— Не случится, — сказала Мага.

— Ты отвезешь своего мальчика к мадам Ирэн и будешь дальше жить в Париже как жила.

— Вот именно.

— Будешь много ходить в кино, читать романы, с риском для жизни будешь гулять по самым небезопасным кварталам в самое небезопасное время.

— Все так и будет.

— Найдешь на улице множество разных странных вещиц, принесешь их домой и что-нибудь из них сделаешь. Вонг обучит тебя фокусам, а Осип будет всюду ходить за тобой, молитвенно сложив руки в смиренном почитании.

— Орасио, прошу тебя. — Мага обняла его, спрятав лицо у него на груди.

— Конечно же, мы самым невероятным образом будем натыкаться друг на друга в самых неожиданных местах, как тогда ночью на площади Бастилии, ты помнишь.

— На улице Даваль.

— Я был здорово пьян, а ты появилась из-за угла, и мы смотрели друг на друга, как идиоты.

— Потому что я была уверена, что в тот вечер ты пошел на концерт.

— А ты мне сказала, что пойдешь к мадам Леони.

— И потому было так здорово встретиться на улице Даваль.

— На тебе был зеленый пуловер, и ты остановилась на углу, чтобы утешить какого-то педераста.

— Его пинками вытолкали из кафе, и он чуть не плакал.

— А еще мы однажды встретились на набережной Жеммап.

— Было жарко, — сказала Мага.

— Ты никогда мне не говорила, что тебе понадобилось на набережной Жеммап.

— Да ничего мне не понадобилось.

— У тебя в руке была монетка.

— Я нашла ее на краю тротуара. Она так блестела.

— И мы пошли на площадь Республики, там были уличные акробаты, и мы выиграли коробку конфет.

— Они были ужасны.

— А еще, выхожу я однажды из метро «Мутон-Дю-верне», а ты сидишь в открытом кафе с каким-то негром и каким-то филиппинцем.

— А ты никогда не говорил мне, что тебе понадобилось у метро «Мутон-Дюверне».

— Я ходил к педикюрше, — сказал Оливейра. — В приемной у нее были обои красновато-фиолетовых тонов, а по ним гондолы, пальмы и обнявшиеся парочки в лунном свете. Представь себе все это в пятисоткратном повторении на площади размером двенадцать метров на восемь.