Так говорил Заратустра - Фридрих Ницше

Однажды Заратустра проходил с учениками своими через лес; и в поисках источника вышел он на зеленую лужайку, окаймленную деревьями и кустарником: там танцевали девушки. Узнав Заратустру, они оставили танец свой, но он подошел к ним с приветливым видом и сказал:

«Танцуйте же еще, милые девушки! Не противник забав со злым взглядом пришел к вам, не враг девушек.

Я — заступник Бога перед дьяволом, который есть Дух Тяжести. Как могу я, быстроногие, не любить божественные танцы? Или красивые девичьи ножки?

Правда, я — лес и ночь темнеющих деревьев: но кто не страшится мрака, тот найдет и кущи роз под моими кипарисами.

И встретит маленького бога, что всех милее девушкам: тихо покоится он у источника, смежив веки свои.

Вот как, среди бела дня уснул он, ленивец! Верно, набегался всласть за бабочками?

Не сердитесь на меня, прекрасные плясуньи, если я слегка накажу маленького бога! Конечно, будет он кричать и плакать, — но он такой забавный, — даже когда плачет!

И со слезами станет он упрашивать вас, чтобы вы станцевали; а я спою под ваш танец:

плясовую песнь в насмешку над Духом Тяжести — высочайшим и всесильным демоном, про которого говорят, что он „князь мира“».

Вот та песня, которую пел Заратустра, пока Купидон и девушки танцевали:

«О Жизнь! Заглянул я недавно в глаза твои, и мне показалось, что погружаюсь я в непостижимую глубь.

Но золотой удочкой вытащила ты меня и насмехалась надо мной, когда я называл тебя бездонной.

„Так говорят между собой все рыбы, — отвечала ты, — которые не могут достичь дна; все, что слишком глубоко для них, зовут они бездонным и недостижимым.

Но я лишь изменчива и своенравна, и во всем я женщина, и отнюдь не добродетельна.

И хотя вы, мужчины, называете меня и „глубокой“, и „вечной“, и „таинственной“;

но всегда вы одариваете нас своими собственными добродетелями — эх вы, добродетельные!“

Так смеялась она, недоверчивая; но не верю я ей и смеху ее, когда она злословит о себе самой.

А когда с глазу на глаз говорил я с дикой мудростью своей, она гневно сказала мне: „Ты желаешь, стремишься и любишь — и потому только хвалишь ты Жизнь!“.

Чуть было тогда не ответил я зло и не сказал ей, разгневанной, правды; а нельзя ответить злее, чем сказав правду мудрости своей.

Так обстоит дело между нами троими. От всего сердца люблю я одну только Жизнь и, поистине, больше всего тогда, когда ненавижу ее!

Но то, что расположен я к мудрости, и часто даже слишком расположен, — все это оттого, что очень уж напоминает она мне Жизнь!

Глаза Жизни у нее, ее усмешка и даже ее золотая удочка; что я могу сделать, если так похожи они?

И когда Жизнь спросила однажды: „Кто она, мудрость твоя?“ — я с жаром ответил: „О! Мудрость!

Жаждут ее и не могут насытиться, проникают взорами сквозь покровы, пытаются поймать в тенета.

Красива ли она? Почем я знаю! Но и для самых бывалых карпов она служит приманкой.

Изменчива и упряма она; не раз видел я, как кусала она себе губы и гребнем нарочно спутывала волосы.

Быть может, зла она и лжива, и во всем — женщина; но и когда злословит она о себе, даже тогда кажется самой обольстительной“.

Когда сказал я это Жизни, та зло рассмеялась и закрыла глаза. „О ком говоришь ты? Не обо мне ли?

Даже если ты прав, — разве говорят такое прямо в лицо! Но поведай мне теперь о мудрости своей!“

Ах, ты снова открыла глаза, о возлюбленная жизнь! И вновь кажется мне, что погружаюсь я в неизмеримую глубь».

Так пел Заратустра. Но когда танец закончился и девушки разошлись, опечалился он.

«Солнце давно уже село, — сказал он, наконец, — на луг пала роса, от лесов веет прохладой. Что-то неведомое окружило меня и задумчиво смотрит. Как! Ты еще жив, Заратустра?

Почему? Зачем? Для чего? Где и как? Не безумие ли — еще жить?

О друзья мои, это вечер вопрошает во мне. Простите мне печаль мою!

Настал вечер: простите мне, что настал он!»

Так говорил Заратустра.