Брошенцы - Аояма Нанаэ

— Я поняла, — после долгого молчания сказала Ватая-сан. — Тебе просто нужно отдохнуть, это понятно. Нельзя перенапрягаться. У всех бывают такие моменты. — Она говорила почти такими же словами, как и вчера утром, но в голосе было что-то другое. Он как бы был отдельно от слов — как будто в сэндвиче между хлебом и начинкой лежала тонкая пленка.

— Э-э… но…

Стоило мне заговорить, и я осознала, что и со мной самой происходит то же самое: что-то застряло между словами и голосом.

— Все в порядке. Я сегодня как-нибудь сама справлюсь. А ты хорошенько отдохни — побольше гуляй на улице, пока светло, и принимай солнечные ванны. Тогда все лишние тревоги сами собой исчезнут.

Прежде чем я успела хоть что-то ответить, Ватая сказала:

— Ну, до связи, — и повесила трубку.

Я не очень поняла, хорошим ли получился разговор. Было ощущение, что я забыла сказать ей что-то важное. В ушах все еще звучал низкий ровный гул.

— Я позвонила.

Когда я вернулась к скамейкам, Юдза как раз отправил в рот последний кусочек багета.

— И как, все в порядке?

— Она сказала, что я могу взять выходной. А вам не нужно звонить?

— Нет, уже не нужно.

— То есть? Вы уволились?

— Да Как только решил отправиться на склад, срезу позвонил на работу. Когда сказал, что не знаю, когда смогу выйти на смену, мне ответили, что тогда можно вообще больше не приходить.

— Вот как…

— Когда это путешествие закончится, я хочу пойти учиться и получить сертификат инструктора по йоге. Вас не ругали?

— Нет, не ругали. Хотя… может, она и затаила обиду.

— Вы ей соврали?

— Соврала?.. Не знаю. Я сказала, что мне нужно кое-куда пойти, но я сама еще не знаю куда.

— И после этого вам предложили взять выходной? Какая же у вас терпеливая начальница.

Я кивнула, и у меня на секунду перехватило дыхание. Мне вдруг показалось, что я больше никогда не увижу Ватаю, свою терпеливую начальницу. Но в то же время в груди будто образовалось обширное пустое пространство, по которому пронесся прохладный ветер, холодя все тело.

— Что случилось? Вас что-то беспокоит?

Слово «беспокоит» напомнило мне кое о чем.

— Мне не так давно сказали, что у меня нет ни одного повода для настоящего беспокойства. Это сказала Ватая-сан, с которой я только что говорила по телефону.

— Для настоящего беспокойства?

— В этом есть доля правды. Ватая-сан всегда о чем-то или о ком-то беспокоится — о муже, о дочерях, о химчистке… даже обо мне. Она советовала мне заняться бизнесом — открыть прачечную самообслуживания, чтобы я могла обеспечить свою старость. По сравнению с ней у меня и правда не было никаких серьезных забот. Но стоило сделать шаг в сторону от привычной жизни, как вдруг появилось какое-то беспокойство, которого я раньше не ощущала. Возможно, оно всегда было рядом, только запрятано где-то глубоко. По крайней мере, теперь мне начинает казаться, что я просто не замечала его присутствия.

— Вчера мы говорили о том, что люди прячут свою тревогу за цифрами, в подсчетах. Но я думаю, мы также прячем ее и в других людях. Как вы сказали зовут вашу начальницу, Ватая? Возможно, вы прятали свою тревогу внутри нее.

— Внутри моей начальницы?

— А она, возможно, тоже прятала внутри вас какое-то еще более глубокое, неизъяснимое беспокойство. Но это не значит, что нужно путать чужие тревоги со своими. Этого как раз делать нельзя.

— Она мне как-то сказала, что я как пустая электричка на перегоне.

— Пустая электричка? Но ведь именно за счет таких электричек без пассажиров, которые едут не останавливаясь, корректируется расписание всех поездов. Так же и с людьми: если бы не было «пустых» людей, мир не мог бы функционировать как следует. У пустоты свое важное предназначение.

Я беззвучно шевельнула губами, произнося про себя слово «пустота». И вдруг мне показалось, что там, где только что внутри меня пронесся прохладный ветер, теперь с бешеной скоростью мчится пустая электричка.

Юдза, сидевший на соседней скамейке, зябко поежился и запахнул полы тренча. Я невольно последовала его примеру — запахнула пиджак и съежилась. Мне не было холодно, но, когда ткань плотно укутывала тело, на душе становилось спокойнее.

Однако не успела я насладиться этим спокойствием, как вдруг снова вернулась странная острота осязания, воспоминание о близком запахе чьей-то шеи, о влажности вдавившейся в меня кожи, о холмах в далекой чужой стране, о теплом песке на морском берегу…

— Юдза-сан. — Я распахнула полы пиджака, впуская внутрь воздух, чтобы развеять всплывшие в памяти обрывки. — Кстати, я хотела сказать… со вчерашнего дня со мной происходит что-то странное. Разумеется, проснуться в таком наряде уже само по себе странно, но, помимо этого, в памяти непроизвольно всплывают воспоминания каких-то незнакомых людей, связанные с каждой из этих вещей: с галстуком, пиджаком, шарфом…

— У меня тоже! — Это сказал не Юдза.

Я обернулась на голос и увидела, как из зарослей энкиантуса выходит высокая, неестественно громоздкая женщина.

Вместо того чтобы застегнуть на пуговицы свой кобальтово-синий длинный плащ, напоминающий халат, она просто перевязала его поясом, затянув спереди узлом и оставив концы болтаться. То ли ткань была слишком тонкой, то ли под плащом было слишком много слоев одежды — трудно было навскидку определить причину, — но вокруг талии этой женщины, а также и по всей длине рукавов собрались странные глубокие складки, из-за чего ее фигура, и без того крупная, казалась еще массивнее.

— Что, у вас тоже? Воспоминания всплывают? — спросил Юдза с соседней скамейки и тоже посмотрел на женщину.

Она ссутулилась еще сильнее и едва заметно кивнула, не поднимая взгляда.

— Идите сюда, присядьте.

Я подвинулась к краю скамейки, освобождая место. Женщина слегка склонила голову в знак благодарности, смахнула с плаща прилипшие листья энкиантуса и села на самый краешек, едва касаясь сиденья ягодицами. Она так и не решилась поднять голову, волосы, подстриженные под каре, падали на лицо, закрывая щеку. Сквозь пряди проглядывали редкие веснушки.

Несмотря на высокий рост и угловатую фигуру, лицо у женщины было изящно округлым, с плавными линиями лба и носа, словно тщательно отшлифованное. Она напоминала большую деревянную куклу кокэси.

— Простите, — сказала я, — но… вы тоже проснулись с утра в