Пороги - Александр Федорович Косенков

Встретила удивленные взгляды мужиков, но глаз не отвела.

— Какие сейчас разговоры? — попытался отказаться Рогов. — Засну еще на ходу.

Екатерина, не ответив, повернулась и пошла по берегу. Рогов оглянулся на Николая, встретился с ним взглядом, пожал плечами. Николай наклонился к сети, и тогда Рогов быстро пошел за Екатериной. Некоторое время они молча шли рядом. Наконец Екатерина спросила:

— Когда уезжать думаешь?

— Уеду… — неопределенно и нехотя ответил Рогов.

— Уезжай. Завтра уезжай. Санька молоко повезет в район, подбросит.

— Зачем так-то? Я ведь вроде не мешаю.

— Не мешаешь, мешаешь… Об чем ты? Душу ты нам изводишь каждому. Ну что тебе здесь? Ведь ушел же. Навсегда ушел. Покуражиться хочешь — вот, мол, я?

— Вон как ты все понимаешь… У вас, значит, душа есть. А у меня?

— Ты один сейчас?

— Один, Катя, один. С тех пор как пробрался вас повидать, а меня понужнули, как зверя какого, все один. Ты вот покрепче кого искала, опереться хотела. А я — послабее. Пусть, думаю, помогу еще кому ни на есть. У меня силы хватит.

— Это Николай-то покрепче?

— Скажешь, нет? Мужик он твердый.

— Блажной он, не видишь, что ли? Последнюю рубаху отдаст, если попросит кто. За нас, можно сказать, чуть ли не на смерть стал. Тем и Саньку спасла. Он к нему знаешь как?.. Чего теперь перебирать? Ты одно, мы другое. Не мешай нам.

— Сына-то я должен знать?

— И Саньку не сманывай. Он говорил мне… Куда он от матери сейчас?

— Не век ему с тобой сидеть. Все одно уйдет.

— Там видно будет. Приму… А ты уезжай. Не мути.

— Уеду, не боись… Понятное дело, не думал, что все просто будет. Заранее себя уговаривал. Думал, полегчает здесь, на родных местах после крови такой, что была. Думал, угляжу, как дальше в жизни пробиваться. Страшно там было, Катя. А тут и вправду полегчало. Вот от чего, казалось бы? А на душе проще, спокойней стало.

— И ладно. Хорошо, что договорились.

— Так и не выпили мы с Николаем. А хотел. Разговор даже прикидывал.

— Ну, выпили бы, и что?

— Да так. Может, поняли бы друг друга. Между нами… Если бы не он тогда, вряд ли мы вообще свиделись. Ладно. Договорились обо всем, запомнили. Что я еще хотел тебе сказать…

— Ну?

— Подаваться вам надо отсюда. Не вытянуть ему сейчас совхоз. Зря он согласие дал. Беде б не быть.

— Какая беда? С чего? Кабы он не делал ничего или пил…

— Знаешь, как на войне? Там не спрашивают — хотел, не хотел. Спрашивают — сделал или нет? Пусть на болезнь сошлется. К слову попало — сильно его?

— Два месяца без памяти лежал. Да и сейчас…

— Видишь — есть чем отговориться. Подавайтесь отсюда куда ни на есть. К людям поближе. Люди, Катя, разные бывают. Сполна нагляделся…

— Сам говоришь, как на войне… Не побежит он.

— Не побежит… Хотя иногда и сбежать не грех. Толку больше.

Пригодились

Взбудоражено и тревожно гудело пламя горна. Федор Анисимович не отводил взгляда от раскаленной заготовки. Лоб его покрывали крупные капли пота. Степан с молотом ждал у наковальни. А поодаль, у верстака и в распахнутых дверях кузни молчаливой толпой стояли люди…

Наконец дядя Федор кивнул Степке. Тот убрал молот с наковальни, поднял к плечу, а тот сунулся клещами к белой от жара болванке, уверенно и крепко обхватил ее, одним движением перекинул на наковальню. Показал молотком, куда бить, и Степка с силой опустил молот. Пространство полутемной кузницы прочертили искры.

Работали они сосредоточенно, уверенно и молчаливо. И также молчаливо стояли люди, наблюдавшие за их работой. В основном — женщины. С какими-то одинаковыми в полутьме скорбно усталыми лицами. Пожилые, молодые, старухи…

Наконец Федор Анисимович взглядом остановил Степку и, зажав клещами раскаленную деталь, опустил ее в бочку с водой.

Подошла одна из женщин, стала рядом. Подошел старик. Дядя Федя посмотрел на них, достал и положил на наковальню сработанную деталь.

Одна из стоявших в дверях женщин выдохнула:

— Наш Флор, кажись, не хуже кузнец был…

— Замерить бы надо… — предложил Федор Анисимович.

— А на што? — не согласился председатель. — Что я, кузнеца не вижу? И так видать — в самый раз будет. Можешь, Петровна, пускать свою механизацию.

Женщина, стоявшая у наковальни, улыбнулась и протянула руку дяде Феде. Тот вытер свою о штаны, неловко пожал.

Бабы в кузнице загудели:

— Ведь и делов-то знающему человеку…

— Деревня-то без кузнеца — ништо…

— А я глядю — дым в кузне. Никак, наладился кто, думаю? Не ребятня ли балует? Бегом сюда…

— Это кто же такие будут?

К Федору Анисимовичу и Степану подошел председатель.

— Вы хоть понимаете, мужики, что вы сделали? Вы мне колхоз спасаете. У меня ж вся уборочная техника стоит. Второй год без кузнеца. Бабы мне уже что толкуют: «Ты у нас единственный целый мужик в деревне, бери кузню на себя». А я не знаю, с какой стороны к ней и подступиться. Дом поставить, по дереву что — за милую душу. А то кузня… Так что помогайте нам, всем миром просить будем. Не то разор нам, не убраться…

Дядя Федя растерянно оглядел сгрудившихся вокруг людей. Разглядел маленькую белоголовую девчонку, прижавшуюся к матери. Она смотрела на него серьезными спрашивающими глазенками.

— Вот она жизнь наша переменная, Степка… — с непривычной для себя неуверенностью пробормотал он. — Что делать-то будем?

— Может, пособим? — предложил Степан.