Девичья фамилия - Аврора Тамиджо

– Нет, не пойду.

Санти перегнулся через стол.

– Не расслышал. Что ты сказала?

– Я сказала, что не пойду. Сам иди и принеси свое чертово хорошее вино!

За столом все перестали есть.

Лавиния переводила взгляд с Патриции на Санти, потом на Сельму и снова на Патрицию. Даже она, самая младшая в семье, понимала, что вечер закончится плохо. Сельма бросила на Патрицию самый суровый взгляд, на какой была способна.

– Патри, извинись перед отцом и немедленно сделай то, что он тебе сказал.

– Не лезь. Я разговариваю со своей дочерью.

Услышав это, Сельма села обратно. Ее грудь вздымалась и опускалась. А Патриция под пристальным взглядом отцовских глаз цвета льда уже не ощущала тепла от вылившегося на платье бульона и чувствовала лишь, как стынет в жилах кровь. На сей раз она влипла по-крупному. Поэтому она вскочила на ноги:

– Папа, прости. Я пойду принесу вина.

– Сядь. Я не разрешал тебе вставать.

Патриция села, сжав за спиной кулаки.

– Теперь можешь говорить. И скажи мне то, что должна сказать.

– Папа, прости за эту выходку.

Сельма взволнованно дышала, Лавиния затаилась, а Патриция не сводила глаз с отца. Наконец тот улыбнулся.

– Хорошо. Поцелуй меня.

Патриция подошла, чтобы поцеловать светлую бороду Санти. Сельма улыбнулась, а Лавиния вновь принялась за еду, и ее сестра подумала, что все сделала правильно. Но тут Санти встал из-за стола.

– Надевай пальто и пойдем со мной.

– Куда вы? – спросила Сельма с тревогой.

– Я же сказал – не лезь.

В толстом шерстяном пальто, шарфе и шапке Патриция вышла во двор следом за отцом, который накинул на плечи куртку из овчины. Санти подтолкнул дочь к погребу. Протянул ей большой кувшин. И остановился на верхней ступеньке лестницы.

– Налей доверху хорошего вина и принеси мне.

Патриция поняла, что на этот раз нужно немедленно подчиниться, и быстро спустилась в погреб. Открыла кран на большой бочке и, когда кувшин наполнился до краев, поднялась обратно. Передала вино отцу – а тот, не раздумывая, выплеснул все до последней капли на белую гальку двора. И вернул ей пустой кувшин.

– Принеси еще один.

Патриция повторила все сначала: спустилась по лестнице, открыла кран, наполнила кувшин, поднялась обратно. Санти снова выплеснул все содержимое на белые камни. Из его узких губ вырвалось облачко пара:

– Принеси еще один.

Подошла Сельма. Лавиния молча всхлипывала за спиной матери.

– Санти, пожалуйста.

Но он заставил ее замолчать одним лишь взглядом своих серебряных глаз. Двадцать раз Патриция спускалась и поднималась по лестнице в погреб тем холодным вечером, принеся отцу в общей сложности сорок литров вина. К тому времени, когда под его ногами растеклась лужа красно-коричневой грязи, Патриция не могла больше выдержать. Ее пальцы, мокрые и пропахшие вином, закоченели от холода. Из носа текло, а губы потрескались на ночном ветру. Ноги и руки болели от напряжения.

Санти снова протянул ей кувшин:

– Принеси еще один.

Но в этот момент во двор вышел дядя Фернандо.

– Что ты делаешь? Что за грязь вы здесь развели?

– Я что, не могу поучить уму-разуму собственную дочь? Я уже и в своем доме не хозяин?

– Не мог выбрать другой способ? Здесь холодно. Ребенок подхватит воспаление легких.

Но и Санти, и Фернандо знали, что, невзирая на злость, они оба не станут вмешиваться в дела друг друга. И быть может, Патриции пришлось бы спуститься в погреб и подняться обратно еще раз – или три, четыре, – если бы Роза не привела решающий аргумент. Единственный, который заставил Санти прекратить этот спектакль.

– Маравилья. За вино, которое ты разбазариваешь, плачу я. Не ты.

Патриция застыла, стуча зубами, ожидая приказа от отца или от кого-нибудь еще. Но никто ничего не сказал.

Сельма отвела Патрицию в дом и мыла ее мягкой губкой в горячей воде, пока девочка не перестала дрожать. Потом вскипятила молоко с перцем для нее и для Лавинии, плотно укутала обеих одеялами. Санти, несмотря на холод, ушел, как делал летом, и вернулся поздно. Патриция знала это, потому что не могла сомкнуть глаз. Она притворилась спящей, когда отец заглянул к ним; в комнату ворвался луч света, но Санти не переступил порог.

Минуту Патриция дрожала с закрытыми глазами, представляя, как отец стоит в дверях с суровым взглядом и ремнем в руке. Но через несколько мгновений дверь закрылась. Свет погас. И той ночью с Патрицией больше ничего не произошло.

9

Дисциплина Святой Анастасии

Как и все сироты из четырех деревень, Пеппино Инкаммиза учился в пансионе при монастыре Святой Анастасии. Но, закончив пятый класс, решил уйти из пансиона и повидать мир. Поскольку денег у него не было, а писал он как курица лапой, он добрался лишь до Палаты труда[10] в Сан-Квирино, где его в основном заставляли носить по кабинетам корреспонденцию, документы, которые нужно было срочно подписать, и письма, отправляемые в штаб-квартиру партии. В те дни секретарем Палаты труда был Этторе Бонфильо; своими выступлениями на митингах он снискал славу у рабочего люда во всех четырех деревнях, поскольку страстно излагал свои революционные идеи, обличал власть имущих и предавал анафеме орудия капитализма. Как раз во время одного из таких митингов его жена Бенедетта, находившаяся на седьмом месяце беременности, рассказала товарищам по партии, как к ней подошли двое мужчин и предупредили, что Этторе лучше бы сидеть дома с женой и будущим ребенком, чем расхаживать по улицам и баламутить народ. В 1961 году он был кандидатом от Коммунистической партии на административных выборах, но не дожил ни до избрания, ни до рождения сына: тринадцатого октября, вскоре после пяти часов вечера, когда он возвращался из штаб-квартиры партии, ему в спину выпустили несколько пуль из-за стенки в считаных метрах от двери его дома. Под крики жены Бонфильо упал на холодную землю.

Пеппино три года слушал телефонные разговоры Этторе Бонфильо, его ссоры с товарищами по Палате труда и научился верить в народную революцию, которая непременно примирит и объединит всех людей. Заставит их осудить насилие и все прочие орудия капитализма, считать справедливым, чтобы дети и женщины работали меньше, но при этом женщины имели равные права с мужчинами. За годы работы мальчиком на побегушках Пеппино и словом не перекинулся с Бонфильо, но рядом с ним ощущал себя полезным. После смерти Этторе Пеппино покинул Сан-Квирино быстрее, чем буря, которая свирепствовала той ночью в горах. Но он не знал, куда податься, кроме места, где он вырос.

Донато Кваранта подобрал его на рассвете у дверей пансиона Святой Анастасии, в которые Пеппино поскребся, мокрый от дождя и страха. Юноша едва дышал от ярости, безумного бега и холода. Донато дал ему вымыться горячей водой и переодеться в сухое, потом накормил его молочным супом с размоченным хлебом, а сам в это время сидел на неудобной скамье в трапезной и наблюдал, как тот ест, – жадно, будто постился несколько дней. Коммунисты были Донато поперек горла, но Пеппино ему приглянулся, поэтому Донато наврал всем, даже отцу Бернардо, чтобы мальчика снова взяли в пансион. Он сочинил историю о том, что Пеппино оступился и попал в дурную компанию, где с ним плохо обращались, но потом услышал зов Господень и только благодаря милосердию Отца Небесного вернулся в лоно обители. Донато сознался на исповеди и раскаялся в этой лжи, но в глубине души был уверен, что Бог простит его, потому что он лгал, дабы защитить мальчика, до которого не было дела никому, даже народной революции. В конце концов отец Бернардо, желая покончить с этим, принял Пеппино и отдал под строгий надзор самого Донато Кваранты.

– Останешься со мной, если пообещаешь взяться за ум, хорошо учиться и не болтать попусту.

Донато пообещал, что, когда Пеппино исполнится шестнадцать лет, он купит тому билет на поезд и устроит чернорабочим во Франции, в Лионе, куда много лет назад эмигрировал его друг детства Тореддо. Эта идея сразу же понравилась Пеппино.

– Среди рабочих я смогу служить народу.

Но подзатыльник напомнил ему о его обязанностях.