В деревне - Иван Потрч

сигнал. Но когда она вышла из каморки больного и оказалась в соседней горнице, где всегда спала, и под тяжестью ее тела заскрипела кровать, я не выдержал — кашель одолел меня, и я зашелся. Долго было тихо, так тихо, что я мог различить через окно, как падают с дерева и катятся по траве яблоки; потом в горнице опять скрипнула кровать, и снова раздался кашель. В тот же миг послышалось бормотанье из каморки — Топлек! Я изо всех сил старался разобрать, что он бормочет, но мне не удалось; и я бросился на подушку, накрыл голову одеялом, ничего больше не желая слышать. «Ты совсем спятил, Южек? — спросил я себя: — Да, спятил, спятил, спятил…» И чувствовал я себя таким усталым, и думать ни о чем не мог.

«Не сходи с ума, Южек, не сходи с ума, Южек…» Я твердил себе и на следующую ночь, корчась под одеялом, только все это ничуть не помогало. Кашель одолевал меня, и пришлось в конце концов сбросить одеяло. Женщина в горнице не кашляла, разве изредка, проходя через сени, подавала знак приглушенно, точно приложив руку ко рту.

В те дни мы почти не смотрели друг на друга. Топлечка натягивала платок на самые глаза, а я, разговаривая с ней о каких-нибудь мелочах в хлеву или во дворе, глядел в сторону, поверх нее. Ни за какие деньги на свете не мог бы я взглянуть ей в глаза.

А больной слабел с каждым днем.

— Господи Иисусе милосердный, кровью харкает! — горевала Топлечка и перед людьми выглядела потрясенной и сломленной.

— В этом году ему уж вина не попробовать, — толковали мужики, когда ее не было поблизости, а это означало, что ему не дождаться мартинова дня.

В разгар уборки винограда Топлек стал задыхаться, мне дважды за один день пришлось запрягать лошадь: утром я привез капеллана, а ближе к вечеру доктора. Капеллан всю дорогу кивал влево и вправо, отвечая на приветствия и одаривая людей своим «во веки веков, аминь!», а когда Топлек причастился и мы тронулись обратно через ущелье и на широкой дороге, что вела к городу, я подхлестнул кобылу, священник сокрушенно вздохнул:

— Тяжко будет, тяжко, одни женщины остаются.

Мне почудилось, будто он говорит это хворому Топлеку, готовящемуся покинуть сей мир; ко мне он не обращался, потому что тогда ему пришлось бы повысить голос — ведь коляска громыхала по камням. Тем не менее я подумал, надо бы сказать ему что-то, ответить; я подхлестнул кобылу и, когда мы, приближаясь к мосту, поехали медленнее, сказал:

— Говорят, где баба хозяин, там волку раздолье.

И попытался улыбнуться.

Капеллан долго молчал, до самого Сказового моста. И тут громко, чтоб я все расслышал, и таким тоном, что у меня пропала охота вести дальнейшую беседу, пояснил:

— И за хозяйство стоит опасаться — но с хозяйством не так плохо обстоит дело… Старшая свое еще не отгуляла, а молодые, они не так быстро созреют, не сразу; опасаться надо, что с женщинами выйдет не ладно… Она так на меня смотрела, точно по глазам хотела прочесть, вручил ли он господу свою душу или нет… Да не обойдет господь своей милостью его, а ее особенно!

Врача мне пришлось прождать несколько часов; он вышел только около пяти с сумкой в руках и, разместившись в коляске, спросил:

— Это тот самый пожиратель мела? Шутки шутить захотел с природой, вот она с ним и сыграла шутку — сам он в накладе-то и остался! Ну, поехали! Все помрем… Гечев тоже вон лапки протянул…

Всю дорогу от города и обратно я думал об «обызвествлении», о котором доктор говорил тогда весной с корчмаркой, о меле, которым Топлек зацементировал себе кишки и желудок. Еще дома, когда врач только собирался уезжать, а я во дворе подкармливал овсом кобылу, вбежала Топлечка и велела мне дожидаться ее в городе.

— У Белого креста, во дворе жди.

— А чего вам с доктором не поехать? — возразил я.

— Ах! — Она бросилась обратно в дом; кто знает, почему она застеснялась, — или врач показался ей слишком важным господином, или у нее были какие-либо иные серьезные причины.

Я дождался ее, и мы выехали из города, когда уже смеркалось и в домах вспыхнули огни. Теперь я мог сидеть на заднем сиденье, где располагались священник и доктор и где теперь была одна Зефа. Мы сидели близко друг к другу, и я чувствовал тепло ее тела.

Она сидела рядом, чуть наклонившись над корзинкой, которую обеими руками, как ребенка, держала на коленях; в одной руке, в правой, у нее был измятый носовой платок, и она то и дело вытирала им губы и одновременно засовывала волосы под платок; и все время втягивала в себя воздух, отчего мне казалось, будто она плачет или вот-вот заплачет, хотя… хотя я точно знал: причиной тому был литр вина, что мы выпили у Белого креста; оно подействовало на нее, вот она теперь и всхлипывала. «Какого черта, — подумал я, — она заказала литр?», когда корчмарка поставила перед нами кувшин с вином. Топлечка хотела заказать для меня гуляш, но я отбился — и так придется немало платить, и мне невольно вспомнились те два динара, о которых в свое время шла молва по селу. Эх, заполучила она в свои руки денежки и теперь швыряет ими направо и налево, не зная ни счета им, ни цены! Так вот мы сидели и угощались, то и дело наклоняя кувшин, пока он не опустел, а потом, будучи уже крепко навеселе, уселись в свою коляску.

Мы молча ехали сначала по городу, затем по торному тракту, а когда городские предместья остались далеко позади, кобыла пустилась галопом, который затем сменился однообразной рысью.

Топлечка вдруг несколько раз подряд громко вздохнула, вытерла рот и поправила волосы, а потом, глядя куда-то поверх лошадиной гривы, сказала — мне почудилось, это было самое сокровенное, что давно лежало у нее на душе:

— Гечевке, той легко, она с одним ребенком осталась, да и молода еще, скоро другого мужика подберет. А мне что делать, несчастной?