Путешествия с тетушкой - Грэм Грин

– Этот ваш друг в Париже, видимо, хорошо разбирается в сигаретах.

– Колоссально. В смысле – он по-настоящему кайфовый.

– Он француз?

– Нет. Он из черной-пречерной Африки.

– Негр?

– Мы их так не называем, – сказала она с укором. – Мы называем их цветными или черными. Как им больше нравится.

У меня неожиданно мелькнуло подозрение.

– Его случайно не Вордсворт зовут?

– Мне он известен как Зак.

– Это он. А не вас ли он провожал на вокзале?

– Ну конечно, меня. Кого же еще? Я не ожидала, что он придет, но он стоял у входа, пришел попрощаться. Я купила ему перронный билет, но мне кажется, он чего-то опасался. Дальше не пошел.

– Он знает и мою тетушку тоже, – сказал я. Мне не хотелось ей говорить, для чего ему понадобился билет.

– Колоссально! Какое невероятное совпадение, будто в романе у Томаса Харди.

– Я вижу, вы хорошо знаете художественную литературу.

– Я специализируюсь по английской литературе. Отец хотел, чтобы я изучала социологию и потом какое-то время поработала в «Корпусе мира». Но тут наши взгляды разошлись, да и по другим вопросам тоже.

– Чем занимается ваш отец?

– Я уже говорила вам – он на очень секретной службе в ЦРУ.

– Это должно быть интересно.

– Он ужасно много путешествует. Я только раз его видела с прошлой осени, с тех пор как мать с ним развелась. Я всегда говорила ему, что он видит мир по горизонтали, в смысле – поверхностно, а мне хочется увидеть мир по вертикали.

– То есть в глубину, – сказал я, гордый тем, что уловил ее мысль.

– Это очень помогает, – сказала она, указывая на сигарету. – Я уже слегка забалдела, к тому же вы так здорово говорите. Просто колоссально. У меня такое чувство, будто я встречала вас где-то в курсе английской литературы. Как персонаж. Диккенса мы штудировали в глубину.

– По вертикали, – сказал я, и мы оба рассмеялись.

– Как вас зовут?

– Генри.

Она снова засмеялась, и я за ней, хотя толком не знал почему.

– А почему не Гарри?

– Гарри – это уменьшительное. При крещении ведь человека не назовут Гарри. Такого святого не было.

– Так по церковному канону полагается?

– Думаю, что да.

– Я спрашиваю потому, что когда-то знала потрясающего парня, ему при крещении дали имя Нукасбей.

– Сомневаюсь, вряд ли его так окрестили при рождении.

– Вы католик?

– Нет, но тетя у меня, кажется, католичка. Впрочем, я не совсем в этом уверен.

– Я один раз чуть не перешла в католичество. Из-за Кеннеди. Но потом, когда убили обоих… Ну, в общем, я суеверна. А Макбет был католик?

– Этот вопрос никогда не приходил мне в голову… Думаю… В общем, я точно не знаю.

Я поймал себя на том, что говорю такими же бессвязными, отрывистыми фразами, что и она.

– Может быть, мы закроем дверь и откроем окно? В какой мы сейчас стране?

– Судя по всему, подъезжаем к итальянской границе. Точно не знаю.

– Тогда быстро откройте окно, – приказала она.

Я подчинился требованию, хотя и не понял его смысла. К этому времени я уже докурил сигарету. Она выбросила свой окурок, а затем опорожнила пепельницу в окно. И тут я вспомнил Вордсворта.

– Что мы курили? – спросил я.

– Травку, естественно, а что?

– Вы сознаете, что нас могут отправить в тюрьму? Я не знаю швейцарских законов и итальянских, но…

– Меня не отправят. Я несовершеннолетняя.

– Ну а если меня?

– А вы можете сослаться на то, что делали это в неведении, – сказала она и рассмеялась. Она все еще смеялась, когда открылась дверь и в купе вошли представители итальянской полиции.

– Ваши паспорта, – потребовали они. Но они даже не успели их раскрыть, так как сквозняком у одного из полицейских сдуло шляпу. Я надеялся, что вместе со шляпой ветер унес в коридор и запах конопли. Вслед за полицейскими явились таможенники, которые вели себя тоже вполне тактично, хотя один из них вдруг потянул носом воздух. Но все обошлось, и через несколько минут они уже стояли на перроне. Я прочел название станции: Домодоссола.

– Мы в Италии, – сказал я.

– Тогда возьмите еще одну.

– Ни в коем случае. Я и понятия не имел, Тули, что это… Бога ради, уничтожьте все до вечера. Югославия – коммунистическая страна, и они без колебаний сунут за решетку даже несовершеннолетнюю.

– Меня всегда учили, что югославы – хорошие коммунисты. Мы продаем им стратегические материалы, правда ведь?

– Но не наркотики.

– Вот видите, снова ирония. А я думала… Я хотела поделиться с вами своей бедой. Но разве поговоришь, когда вы так ироничны?

– Вы только что сказали, что ирония – ценное литературное качество.

– Но вы ведь не в романе, – сказала она и расплакалась.

За окном мелькала Италия. Это, наверное, анаша вызвала безудержный смех и теперь была причиной слез. Мне тоже стало не по себе. Я закрыл окно и смотрел сквозь стекло на горную деревушку, охристо-желтую, словно вылепленную из дождевой влаги и земли; у самой линии появилась фабрика, жилые дома из красного кирпича, потом городская шоссейная дорога, автострада, реклама кондитерской фирмы «Перуджина» и сеть проводов – символ бездымного века.

– Какие у вас неприятности, Тули?

– Я забыла проглотить эту чертову таблетку, и у меня задержка шестую неделю. Я едва не рассказала вчера вечером об этом вашей матери.

– Тете, – поправил я ее. – С ней вам бы и следовало поговорить. Я очень невежествен в таких делах.

– Но мне хочется поговорить именно с мужчиной. Я, вообще-то, стесняюсь женщин. Мне с ними гораздо трудней, чем с мужчинами. Но все горе в том, что они нынче очень несведущи. Прежде девушка не знала, что в таких случаях делать, а теперь ничего не знает мужчина. Джулиан сказал, я сама во всем виновата – он полагался на меня.

– Джулиан – это и есть ваш друг? – спросил я.

– Он разозлился из-за того, что я забыла принять таблетку. Он хотел, чтобы мы автостопом добирались до Стамбула. Он сказал, это мне поможет.

– Мне казалось, он хотел ехать третьим классом.

– Это было до того, как я ему сказала. И до того, как он познакомился с парнем, у которого грузовик, и уехал в Вену. Он поставил ультиматум. Мы сидели в кафе – вы, наверное, знаете – на площади Сен-Мишель. Он сказал: «Решай, сейчас или никогда». Я отказалась, и он тогда сказал: «Ну и езжай без меня на своем говенном поезде».