После пожара - Уилл Хилл

выбраться из этого места. Хочется верить, что да, что доктор Эрнандес сказал правду и однажды я выйду на воздух, почувствую на лице тепло солнца и начну новую жизнь где-нибудь далеко отсюда. Но даже если такая возможность и есть, я понятия не имею, сколько еще нужно ждать и кто именно принимает решение, что меня пора отпускать на свободу. Начинаю подозревать, что многое в этом вопросе зависит от агента Карлайла.

Будь осторожна, подсказывает внутренний голос. Ты не единственная, кто знает больше, чем говорит. Он умен и видит тебя насквозь. Как и доктор.

– Доброе утро, Мунбим, – приветствует меня доктор Эрнандес, раскладывая блокноты и ручки. – Как ты себя…

– Я не хочу говорить о Центурионах, – перебиваю я, потому что устала, измучилась от боли в руке и с того момента, как проснулась, все думала и думала о том, что скажу. – И еще о Нейте, о моей маме и обо всем плохом. Если честно, я вообще не вижу смысла сегодня что-то обсуждать.

– Ничего страшного, – отвечает доктор Эрнандес. – Это совершенно естественно. Сожалею, что вчерашний сеанс терапии вызвал у тебя неприятные чувства.

– Да ладно, все в порядке. Как там Люк?

– С ним работают. Уверен, мы добьемся положительных результатов.

Надеюсь, ты прав.

– Хорошо, – говорю я. – Так можно я уже пойду к себе?

Агент Карлайл бросает взгляд на психиатра, который продолжает смотреть мне в глаза.

– Давай просто поговорим, – предлагает доктор Эрнандес. – Никаких неудобных вопросов или тем, никакого «процесса». Просто поболтаем.

– О чем? – настороженно прищуриваюсь я.

– Знаю, ты думаешь, мы уже составили мнение о Легионе Господнем, уже пришли к выводу, что в нем все было плохо. Так почему бы тебе не показать нам его с другой стороны?

– В каком смысле?

– Расскажи о тех временах, когда ты была счастлива. Опиши хороший день или просто вспомни что-нибудь приятное, что вызывает у тебя улыбку.

– Зачем? Вас же другое интересует.

Доктор Эрнандес качает головой.

– Это не так. Агент Карлайл занимается уголовным расследованием дела, к которому ты причастна, пускай и невольно, но, клянусь, лично меня интересуют все аспекты твоей жизни, все плохое и хорошее, что с тобой случалось.

– Что-то не припоминаю ничего хорошего, – говорю я и даже не вру.

– Я отказываюсь в это верить, Мунбим. Ну же, постарайся.

Я снова роюсь в памяти, но отыскать то, что просит доктор Эрнандес, нелегко, очень нелегко. Ужасный конец омрачил все, что было раньше, как будто пожар прошелся и по моим воспоминаниям, выжигая их дотла и оставляя после себя лишь черную пустоту. Настоящее словно бы отравило прошлое.

Мне вспоминаются счастливые мгновения, но почти все они мимолетны и не интересны никому, кроме меня: шутка, которой мы обменялись с Хани; пятничный вечер, когда Эймос привез из Города горячие чуррос; лицо Нейта в отблесках закатного солнца… Ничего такого, чем стоило бы поделиться.

А твоя жизнь до Чистки? – спрашивает внутренний голос. – До того как во главе Легиона встал отец Джон?

Я снова роюсь в памяти, погружаюсь глубже, и вот наконец кое-что всплывает на поверхность. Я улыбаюсь – и воспоминанию, и тому, что могу без риска поведать об этом доктору Эрнандесу и агенту Карлайлу. Я брошу им кость, дам то, чего они хотят, не позволяя подобраться к вещам, о которых не хочу говорить. Что ж, удачная сделка. Во всяком случае, для меня.

До

Разноцветные фонарики, развешанные на деревьях и между корпусами, мигают красным, белым и синим; отец Патрик крученым броском отправляет в полет бейсбольный мяч. Хорайзен хмуро наблюдает за его приближением, делает замах битой – такой мощный, что едва удерживается на ногах, – и шлепает по пустому воздуху. Мяч глухо ударяется о стену часовни за его спиной, публика взрывается недовольными криками, презрительным свистом и вздохами, а потом снова ободряет бэттера громкими возгласами: Хорайзен поднимает мяч и посылает его обратно.

– Неплохая подача, – отмечает он с широкой ухмылкой.

Отец Патрик приподнимает воображаемую шляпу, рыжая шевелюра ярко выделяется в свете праздничной иллюминации ко Дню независимости. Я по-турецки сижу на теплом асфальте, с одной стороны – мама, с другой – Хани и Элис. Четырехлетке Хани бейсбол не интересен, но Элис приглядывает за ней, пока девчушка радостно катает туда-сюда запасной мячик. Не знаю, где мама Хани, наверное, лежит в своей комнате с приступом головной боли. Голова у нее болит часто.

Мама доедает один из последних бургеров, приготовленных на гриле перед началом игры; верхняя губа у нее в горчице, кончик носа – в кетчупе, но я не говорю ей об этом, потому что она выглядит забавно, и мне интересно, скоро ли она сама заметит, что испачкалась.

Я слопала два бургера, гору куриных крылышек, картофельный салат, рис и целую ложку зеленого соуса, который приготовил Беар. На вкус соус был странный, чем-то напоминал мох, но я все равно его съела, потому что Беар мне нравится и я не хотела, чтобы он расстраивался из-за того, что его соус никто не ест. Взрослые Братья и Сестры пьют колу и лимонад. Мне колу не разрешают, но Белла дала мне отхлебнуть из своей бутылки. Кажется, никто не заметил.

– Два страйка! – объявляет мама, вскидывая два пальца. – Хорайзен, он тебя раскусил!

Зрителей полный двор. По окончании игры одни пойдут спать после сытного барбекю, другие отправятся в Холл Легионеров смотреть по телевизору настоящие матчи, а третьи будут слушать музыкальные радиопередачи в саду, но сейчас почти все члены Легиона тут, вместе. Пока отец Патрик подбрасывает мяч в руке, я гляжу на мужчин, женщин и детей, расположившихся по периметру двора, и на игроков, терпеливо дожидающихся своей очереди сделать подачу или принять мяч. Я смотрю на них и улыбаюсь, потому что на улице тепло, светит солнышко, и я со своей Семьей.

Хорайзен упрямо мотает головой и беззвучно произносит, обращаясь к моей маме: «Еще посмотрим». Она жестом изображает недоверие, но на ее губах играет улыбка, и я этому рада, ведь мама улыбается гораздо реже, чем мне хотелось бы. Бόльшую часть времени она выглядит грустной, но я перестала спрашивать, все ли у нее в порядке, после того как в прошлый раз она на меня накричала, заявив, что обязательно сообщит мне первой, если с ней что-то будет не так. Вряд ли она говорила всерьез. Думаю, мама просто хотела отделаться от моих расспросов.

Отец Патрик вновь готовится к подаче, а Хорайзен принимает нужную позу и вскидывает биту. Однако едва его рука устремляется вперед,