Любовники-полиглоты - Лина Вульфф

– Уф, – выдохнул он и провел рукой по лбу. – Как тяжело катализировать поэзию.

– Катализировать?

– Катализировать. Это от katharsis. Вы не знаете греков? Не стоит писать книг, если не знаешь греков.

Я подумал про себя, что надо бы досчитать до десяти, а потом подняться и уйти оттуда. Когда я досчитал до семи, мужчина снова заговорил:

– Думаю, у меня червь.

– Что?

– Да, думаю, что так. Я думаю, что во мне живет червь.

– Червь? – переспросил я.

– Да. Я знаю, это звучит странно, но я уверен почти на сто процентов. Он живет во мне и поедает меня.

Он метнул на меня взгляд, и мне показалось, что у него на щеках появился легкий румянец. «Что же сегодня за день-то? – подумалось мне. – Люди подходят ко мне и сообщают, что хотят покончить с собой и что в них живет червь. Что же это за день, и что такое на самом деле World Trade Center?

– Наверное, вам стоит обратиться к врачу, – сказал я, закрывая сумку. – С паразитами надо быть осторожными.

– Не такой червь, – понизил голос толстяк. – Не такой червь, от которого может избавить врач. Мой червь другой. Он сидит в голове. Понимаете? Я просыпаюсь по ночам и вижу его. Он большой, белый и поедает меня. Я слышу в тишине, как он чавкает. Я пытался найти информацию о таком, но ничего не нашел. Я никому не рассказывал. Рассказываю вам, потому что не знаю вас.

– Может, лучше поговорить с психологом? – предложил я.

– Я не сумасшедший. Я просто болен. Меня поразила какая-то болезнь.

– Похоже на невротическое заболевание. Вы что-то подавляете в себе, но оно дает о себе знать таким образом, когда вы расслабляетесь.

– Да-да, – сказал он и отмахнулся рукой от моих слов. – Наверняка у этого есть красивое название. Если бы я верил, что мне может помочь врач, я бы к нему обратился. Но теперь я поговорил с вами, а вы писатель. Писатели чувствуют темные стороны людей. Вы должны уметь представлять себе, отчего такое случается с человеком, и придумывать, как помочь.

Он наклонился и схватил меня за руку.

– Писать – это одно, – сказал я. – А лечить – совсем другое.

– Можно вылечиться, читая.

– При условии, что найдется правильная книга.

Его взгляд затуманился, и на какую-то долю секунды мне показалось, что его голова лежит в стеклянной банке. Большая, непропорциональная голова, хранящаяся в формалине, с полуоткрытыми глазами, вечно пялящимися сквозь стекло.

– Не притворяйтесь, – процедил он. – Вы кое-что знаете о темноте души.

– Единственное, что я знаю, так это то, что там может быть очень темно.

Мужчина наклонился вперед.

– Боюсь, он может начать метать икру, – тихо сказал он. – Я дико этого боюсь. Что мне делать, если червь начнет метать икру?

– Черви не мечут икру, – ответил я, откинувшись на спинку дивана. – Икру мечут лягушки.

– А что делают черви?

Я понятия не имел, что делают черви.

– Просто размножаются, – ответил я.

Мысль о размножающемся черве, должно быть, всерьез напугала моего собеседника, потому что на его лице теперь был написан ужас. Накатившая на меня тошнота усилилась, и только большим напряжением воли мне удалось удержать себя от того, чтобы схватить сумку и рвануться к выходу. У меня было такое чувство, что я сижу напротив монстра, что это какая-то нулевая отметка мужского начала.

– Если у человека болит душа, – сказал я, – и он не знает, как справиться с болезнью, надо ходить на прогулки. Как тело чувствует себя лучше от света и свежего воздуха, так же и душа может излечиться благодаря тому же самому. Все дело в снабжении кислородом.

Мужчина холодно смотрел на меня.

– Зачем вы говорите банальности? – спросил он. – Я вам открылся. Вы отталкиваете меня.

– Да нет же. Я пытаюсь дать вам совет.

– Вы не поняли ничего из того, что я сказал. Вы утверждаете, что вы писатель, но вы кажетесь полным идиотом. Вы действительно полагаете, что червь может дышать? Это не такой червь, который будет дышать, если я начну ходить на прогулки. Этот червь только ест.

Я встал, взял пиджак и сумку. Потом повернулся к толстяку.

– Будьте осторожны со своей мужественностью. Не дайте ей сожрать вас.

– Что вы хотите сказать?

– Будьте добрым. Только это. Будьте добрым, – я кивнул в сторону секретарши.

– Нет, я не могу быть добрым. Не с ней.

Он резко помотал головой.

– Я много лет плачу ей зарплату, а она вообще меня не ценит. Я ее ненавижу. И не вижу никакого решения.

– Иногда решения находятся, только когда человек умирает.

– Что вы имеете в виду?

Мое отвращение к этому человеку было уже настолько велико, что я чувствовал, что могу сказать что угодно, ничего не потеряв.

– Что некоторые люди носят в себе не те мысли так долго, что смерть в конце концов оказывается для них единственным возможным решением.

Голова в формалине как будто сжалась.

– Для некоторых единственным решением является секс, – ответил толстяк. – Секс исправляет всё. Пойду и найду кого-нибудь, чтобы трахнуть. В этом здании полно секса. Надо только иметь кое-что в штанах, и всё наладится.

Я пошел к выходу. Мне казалось, что этот тип прикидывает, не побежать ли за мной, чтобы ударить, но у меня перед глазами стояли тореадоры, на которых бык никогда не нападает, если они поворачиваются к нему спиной. Крупный рогатый скот не нападает сзади, сказал я себе. Пройдя несколько шагов, я слегка повернул голову, чтобы увидеть краем глаза, что там делает начальник. Так и есть. Сидит на диване, похожий на осевшее суфле. Я почувствовал желание задать перед уходом один последний вопрос. Вы читали Мишеля Уэльбека? Но потом я подумал, что в этом вопросе нет смысла. Этот человек был квинтэссенцией всего, что Мишель Уэльбек когда-либо хотел сказать.

– Попытайтесь найти другую работу, – посоветовал я секретарше, подойдя к ее стойке. – Вас отравят, если вы здесь останетесь.

– Но что мне делать? – прошептала она, и в ее голосе зазвучали нотки подавляемого отчаяния. – Вы и правда думаете, меня кто-нибудь возьмет на работу? Кто меня возьмет? Я приговорена оставаться здесь. Единственное, на что я могу надеяться, так это на то, что в один прекрасный день он станет ненавидеть меня чуть меньше.

– Вы не понимаете. Его ненависть по отношению к вам – самое подлинное, что есть в его жизни. Вы с этим ничего не поделаете.

В ее взгляде вдруг мелькнуло что-то новое, она склонилась ко