Наши бесконечные последние дни - Клэр Фуллер

Я поглубже засунула руки в карманы пальто и спрятала подбородок в шарф. Морозный воздух пробрался сквозь колготки и залез под платье. Стоя на террасе, брат предложил показать мне сад – его сад. Меня возмутило, что ему не приходит в голову, что это был мой сад, что я играла здесь, ночевала в палатке, когда Оскар еще даже не родился.

– Раньше возле дома были качели, – заявил он. – Было весело. Мы с моим другом Марки так сильно раскачивались! Но однажды подушки намокли под дождем и стали вонять, так что маме пришлось их выбросить.

– Те качели, у которых дырка в навесе? – нарочито спокойно спросила я.

Оскар посмотрел на меня исподлобья и опустил подбородок, так что смялся галстук.

– А ткань такая грязно-белая, с большими синими цветами? – продолжала я. – И они скрипели, как утка, когда она сносит яйцо, а внизу была бахрома, от которой под коленками чесалось?

Он смутился и как будто попытался понять, откуда я так много знаю о качелях – о его качелях, которые всегда были его качелями, но через секунду покраснел, и я поняла, что переборщила. Мы пошли вниз по лужайке, окаймленной аккуратно посаженными растениями, потемневшими и хрустевшими на морозе.

– Через сад все еще можно пройти к кладбищу? – спросила я примирительным тоном.

Он не ответил и просто шел. Каждый стебелек, каждый листок и каждая травинка были покрыты инеем. Ботинки Оскара оставляли на лужайке неглубокие вмятины. Я шла сразу за ним, примеряясь к его шагу и ступая по его следам.

Если я смогу попасть в каждый его след, загадала я, мы станем друзьями.

На теннисный корт, устроенный на том самом месте, где мы с отцом ставили палатку и разводили костер, я даже не взглянула. Я посмотрела дальше, за корт, где на расчищенной от ежевики и чертополоха лужайке стоял летний домик. Казалось, потребовалось несколько мгновений, чтобы добраться до дальнего конца сада; на моей памяти спуск от дома до кладбища занимал минут пять или больше. Теперь лужайку ограждала высокая проволочная сетка, но очертания деревьев я узнала с первого взгляда – так бывает с мебелью и разными домашними вещицами: ты их забываешь, но стоит один раз на них взглянуть – тут же вспомнишь. Плющ пробирался обратно в сад, отвоевывая прежнюю территорию.

Оскар подошел к ограде так, будто она сейчас откроется и пропустит его, но затем нагнулся, просунул пальцы в ячейки и приподнял сетку. Получилась достаточно широкая щель, чтобы в нее пролез восьмилетний мальчик, по крайней мере худенький.

– Маме не нравится, когда я хожу на кладбище. Она не отпускает меня одного, – сказал он, когда был уже по другую сторону.

Он приподнял проволоку и, отвернувшись, сказал:

– Мы все время ездим на машине. Она меня отвозит даже к Марки.

Мы оба посмотрели назад, на дом – белый куб сливался с небом, угрожающе набухшим от снега.

Оскар поднял сетку повыше, чтобы я тоже смогла пролезть, после чего она сразу расправилась. Из сада деревья казались мне старыми друзьями, но, когда они меня обступили, я почувствовала угрозу, а воздух под ними показался еще холоднее. Мне потребовалась пара секунд, чтобы сориентироваться, но Оскар, видимо, часто приходил сюда без ведома Уте, потому что даже в полумраке легко находил узкие тропинки, вьющиеся вокруг могил. Кустарник и плющ стали гуще с тех пор, как я в последний раз приходила сюда, земля казалась зеленым озером, из которого под разными углами предательски высовывались камни. Несмотря на мороз, на кладбище пахло увядшими растениями. Плющ все так же оплетал деревья и надгробья, стекая отовсюду большими каплями-листьями, словно он был жидким. Его лозы, некоторые толщиной с руку, упорно и целеустремленно обвивали камни, ломая их могучей хваткой, так что казалось, будто плющ стаскивает надгробья, чтобы своими зелеными глазами взглянуть на человеческие останки.

Я шла за Оскаром по направлению к одной из центральных дорожек. Поверхность была неровной: камни, которые год за годом покрывала опавшая листва, превратились в холмики, а в тех местах, где подземный мир оседал, образовались впадины. С краю дорожки кто-то поработал: плющ был срезан и на обочине лежала куча зелени, предназначенная для компоста или костра. Над этими зелеными волнами, плескавшимися у постамента, стоял освобожденный ангел. По складкам его одеяния расползались тонкие паутинки, оставшиеся от плюща, руки были подняты в молитве, но обе оканчивались культями.

Мы сели рядышком у босых ног ангела. На постаменте можно было прочесть: «Роза Карлос, родилась в 1842, умерла в 1859. Потеряна, но не забыта».

– Тут похоронена Люси Вестенра, – сказала я, вспомнив одну из отцовских историй.

– Кто это? – спросил Оскар.

– Девушка из «Дракулы». Она стала вампиром и пила детскую кровь.

– Я бы воткнул кол ей в сердце, прежде чем она попробовала бы сделать это со мной.

– Ты не боишься?

– Чего?

– Ходить сюда один.

– Я не один, – ответил он.

Я взглянула на ангела, чья каменная щека была одного цвета с небом, и подумала, не имеет ли он в виду Розу.

– Ведь ты здесь, – сказал он, и я внезапно до смешного обрадовалась. – Мне вообще нравится на кладбище, здесь тихо. Я однажды привел сюда Марки, но он швырнул камень в ангела и отбил ему нос.

– Ты когда-нибудь залезал на Великолепное Дерево? – спросила я.

– Какое еще великолепное дерево?

– По-моему, оно там. – Я махнула рукой в ту сторону, куда уходила дорожка. – Мы с папой любили на него залезать.

– Не думаю, что есть такой вид – великолепное дерево.

– А вот и есть, – отрезала я.

Мы немного посидели молча, глядя поверх кривозубых надгробий и покосившихся крестов.

– Значит, ты приходила сюда? С папой?

Впервые Оскар признал существование отца.

– Иногда, – ответила я.

– Зачем ему понадобилось уезжать?

Вопрос вырвался у него, смутив нас обоих. Он снова покраснел и начал отковыривать лишайник, который, словно плохо нанесенный лак, покрывал пальцы на каменной ноге.

– Я не знаю, – честно ответила я.

– Марки говорит, отец думал, что скоро наступит конец света. Он говорит, отец был сумасшедший и убежал в лес, чтобы вступить в секту. Но ведь конец света так и не наступил?

Я чуть не улыбнулась, но вместо этого сказала:

– Марки ничего не знает.

– Тогда