Гостья - Симона де Бовуар

Сидя в глубине мавританского кафе на подушках из жесткой шерсти, Франсуаза и Ксавьер смотрели на арабскую танцовщицу.

– Мне хотелось бы уметь так танцевать, – сказала Ксавьер. Ее плечи вздрогнули, легкое волнообразное движение пробежало по телу. Франсуаза улыбнулась ей, она сожалела, что день подошел к концу. Ксавьер была очаровательна.

– В Фесе, в особом квартале, мы с Лабрусом видели таких, они танцевали обнаженными, – сказала Франсуаза. – Но это, пожалуй, слишком походило на анатомический показ.

– Сколько вы всего видели! – с оттенком обиды заметила Ксавьер.

– Вы тоже увидите, – ответила Франсуаза.

– Увы, – отозвалась Ксавьер.

– Не останетесь же вы в Руане на всю жизнь, – сказала Франсуаза.

– Что я могу поделать? – с грустью ответила Ксавьер. Она задумчиво взглянула на свои пальцы; это были красные пальцы крестьянки, которые контрастировали с тонкими запястьями. – Возможно, я могла бы попытаться стать шлюхой, но пока я еще недостаточно закаленная.

– Знаете, это суровое ремесло, – со смехом заметила Франсуаза.

– Главное, нужно не бояться людей, – серьезным тоном сказала Ксавьер; она покачала головой. – Я делаю успехи: когда какой-нибудь тип заденет меня на улице, я больше не вскрикиваю.

– И вы совсем одна входите в кафе, это уже очень хорошо, – сказала Франсуаза.

Ксавьер смущенно взглянула на нее:

– Да, но я не все вам рассказала: в том маленьком дансинге, где я вчера была, один моряк пригласил меня танцевать, а я отказалась. Я быстро допила свой кальвадос и трусливо убежала. – Она поморщилась. – Кальвадос – это ужасно.

– Должно быть, то была какая-то сивуха, – заметила Франсуаза. – Я думаю, что вы могли бы потанцевать с вашим моряком. В молодости я много чего такого проделывала, и никогда плохо это не оборачивалось.

– В следующий раз я соглашусь, – сказала Ксавьер.

– А вы не боитесь, что ваша тетя проснется как-нибудь ночью? Представляю, что тогда будет.

– Она не осмелится войти ко мне, – с вызовом возразила Ксавьер. Улыбнувшись, она порылась в своей сумке. – Я сделала для вас маленький рисунок.

Женщина, слегка похожая на Франсуазу, стояла, облокотившись на стойку, ее щеки были выкрашены зеленым, а платье – желтым. Под рисунком Ксавьер большими фиолетовыми буквами написала: «Путь порока».

– Надо надписать его для меня, – сказала Франсуаза.

Ксавьер посмотрела на Франсуазу, посмотрела на рисунок и оттолкнула его.

– Это очень трудно, – призналась она.

Танцовщица вышла на середину зала; ее бедра колыхались, живот вздрагивал в ритме тамбурина.

– Можно подумать, будто дьявол стремится выскользнуть из ее тела, – заметила Ксавьер. Зачарованная, она наклонилась вперед. Франсуаза правильно сделала, приведя ее сюда; никогда Ксавьер не говорила так много о себе, у нее была прелестная манера рассказывать истории. Франсуаза откинулась на подушки; она тоже была тронута этой дешевой мишурой, но более всего ее радовало то, что она присоединила к своей жизни это юное печальное существование, ибо теперь Ксавьер, подобно Жерберу, Инес и Канзетти, принадлежала ей; ничто никогда не доставляло Франсуазе столь ярких радостей, как такого рода обладание. Ксавьер внимательно смотрела на танцовщицу; она не видела собственного своего лица, которое страстная увлеченность украшала, рука ее ощущала контуры чашки, которую она сжимала, но лишь одна Франсуаза была чувствительна к контурам этой руки: движения Ксавьер, ее лицо, сама жизнь ее, чтобы существовать, нуждались во Франсуазе. Для нее самой Ксавьер в это мгновение была олицетворением вкуса кофе, назойливой музыки, танца, некоего благополучия; но детство Ксавьер, ее монотонные дни, ее разочарования представляли для Франсуазы некую романтическую историю, такую же реальную, как нежный рисунок ее щек; и эта история приводила именно сюда, в круг пестрых драпировок, к этой самой минуте в жизни Франсуазы, когда она, повернувшись, смотрела на Ксавьер.