Топаз - Рю Мураками

– Пошла пить.

Он ничего не ответил и прямо с сумкой на плече прошел в кухню, взял из холодильника пиво и отхлебнул из банки. По крайней мере, звуки из кухни наводили именно на такую мысль.

– Ты проголодался?

Он не ответил.

Я пошла в комнату к Кэйити, подоткнула ему одеяло, как мама научила, а потом вернулась на кухню и молча сделала папе сэндвич с тунцом и луком.

– С кем она пошла?

– Со знакомыми по бассейну.

– Снова караоке.

– Мама не очень любит караоке. А ты часто ходишь?

Он отрицательно покачал головой. Крошки от сэндвича попали ему на воротник и на колени.

Он был похож на тех беспомощных стариков, которых я когда-то видела в учебном фильме на уроке этики. Мне стало очень его жаль.

– Я так давно не ел таких вкусных сэндвичей.

Он произнес это еле слышно. Его палец испачкался майонезом, который сочился между кусками хлеба, и он, не найдя под рукой ничего, чтобы вытереть, облизал его противного цвета языком. В этот момент я стала монахиней, которые ухаживают за больными в лепрозории калькуттских трущоб. Мне отчаянно захотелось закричать: «Папа, все будет хорошо!» И я решила отправиться на поиски мамы.

Я вернулась к себе в комнату, распустила волосы, надела колготки, намазалась помадой, потом стерла ее, затем начала примерять на себя одежду, висевшую в шкафу, и смотреться в зеркало. Сколько ни выпендривайся, все равно дура, решила я, и перед глазами встало уставшее лицо папы, жующего сэндвич, и испещренное морщинами лицо мамы, и мне показалось, что счастье, оно как раз здесь, между ними. Кэйити спал на втором этаже двухэтажной кровати. Его членчик, похожий на кончик сырого аспарагуса, свисал из трусов, а я вдруг ощутила себя на празднике, и мне очень захотелось разрисовать членчик брата помадой. А мои папа и мама старики в трущобах Калькутты. А то, чего я хочу, находится за пределами этого дома, и это только между мной и мамой. Почему есть такие женщины, которые не работают в офисах, заставленных комнатными растениями, не печатают своими красивыми пальчиками, не принимают международных звонков, не следят за курсом акций, которых не лапают скабрезные деды, а они не смеются им в ответ, чтобы не обидеть, которые не видятся с осветителем, встреченным мной сегодня, или с ему подобными. Они сожительствуют с невообразимо красивыми людьми искусства, лижутся с ними, когда проголодаются, не идут есть сэндвичи, а если и идут, крошки не теряют. Таких счастливых женщин полно, но это не я, и не моя мама, я никогда такой не стану. И мама не станет, вот и превратится в старуху из калькуттских трущоб.

С ночным городом неважно сочетается моя спортивная куртка.

Я остановилась перед баром, где мама часто бывала, чтобы купить колу-лайт в автомате. Из бара вышел официант, часто приносивший нам выпивку и сок.

– Чем занята?

– Ищу маму.

– Я с ней только что танцевал. Не надо было тебе говорить этого… Ты за ней?

– Что она пела?

– Там куча теток, они все поют свое, не разобрать. А я пел «Чекерс». Как думаешь, «Стардаст» можно ведь слушать когда угодно, да?

– Ты мне ее не позовешь?

– Еще двенадцати нет, пошли с нами! – У мамы заплетался язык.

– Папа заболел.

– Болен? Чем?

Мама вышла из бара со стаканом в руке. Другая застряла в волосах. За ее спиной внезапно возник молодой мужчина. Я часто возвращалась отсюда на грузовичке развозки, но его никогда не видела. У него были коротко подстриженные волосы, ровный загар, грудь колесом и живот не выпирал, из чего я сделала заключение, что он тренер по плаванию. Он обнял маму за талию обеими руками.

– Ты же врешь насчет болезни?

– У него цвет языка странный.

– Чем ты его накормила?

– Сэндвичем.

– Он съел?

– Он любит тунец.

– Но когда болеешь, ничего не ешь…

Она смотрела себе под ноги. Глаза у нее покраснели.

Тренер прижал ее к себе и попытался поцеловать в шею. Я застыла в ожидании. Мама дернулась, как ребенок, которому что-то не нравится, сбросила его руки и крикнула:

– Отпусти!

– Понял, понял. Сейчас принесу тебе сумку.

Он вернулся с сумкой. После он смотрел все время на меня.

Мама была пьяна, и ее несколько раз заносило на обочину дороги. Я помогала ей как могла, вела под руку, и нам было очень хорошо вдвоем. Я собиралась заговорить с ней о чем-нибудь, но не находила слов. Хотела спросить ее, что за песню она пела, но почему-то не смогла, много раз твердила про себя этот вопрос, но, испугавшись, не решилась. Мне показалось, что настоящая я никогда бы не осмелилась подобное спросить.