Переполох на загонах - Платон Головач

Панас.

17 февраля 1930 года».

Панас прочитал письмо, улыбнулся довольно и дописал внизу еще:

«Теперь за окном ночь, темная, темная. Обычно в такую пору кончаются собрания, и я иду с собрания домой. По пу­ти я никогда ничего не боялся, а сегодня сижу в хате, а на меня какой-то страх глупый напал. Наверное, потому, что вокруг тупая какая-то тишина, а я никогда ночью не сидел в комнате в такой тишине и один. Мне все кажет­ся, что кто-то за окнами ходит, крадучись. Я ничего не слышу. Глупость такая в голову влезла. Ладно, хватит надоедать тебе еще и этим. Прощай.

Панас».

Панас положил письмо в конверт, подписал адрес и опять против желания начал прислушиваться к тишине ночи, не двигаясь с места. Опять пришел страх. Чтобы убедить себя, что за окном никого нету, Панас встал, по­дошел к окну, прижался лицом к стеклу и долго стоял так, вглядываясь в густую темень ночи.

X

— А я все собираюсь прийти к тебе,— сказала Гали­на,— глянуть, как ты живешь.

Панас замедлил шаги, взял Галину под руку и отве­тил :

— Отчего ж! Идем теперь, я очень рад буду.

— Идем, а то давно я тебя не видела, истосковалась совсем была.

— И я здорово соскучился.

Оба захохотали. А через некоторое время Панас, сворачивая на тропку к дому, уже серьезно добавил:

— Шутки шутками, а я таки тоскую и здорово.

Галина засмеялась.

— Тебе все смешно. Любил, называется, девушку, столько любил, а как только поехал, так она скорее замуж, где и любовь та подевалась...

— А что, тебя надо было ждать? — сказала, улыбаясь, Галина.— По тебе могла бы в девках век вековать.

— Не вековала бы, пришел.— И с улыбкой предло­жил: — А знаешь, оно ведь не поздно и теперь еще испра­вить ошибку, бросай Макара, и айда ко мне.

— Дай подумать прежде, стоит ли. Чтоб не сменить быка на индюка...

Панас открыл дверь, и первой в комнату вошла Гали­на. Комната дохнула теплом и угаром, только что трубу закрыли, наверное. Галина остановилась недалеко от две­ри и стояла так, оглядывая комнату, а потом сказала:

— Угарно у тебя, голова заболит.

Панас подошел к окну, поднял крючок и открыл фор­точку. Воздух ворвался в комнату холодной струей и за­кружился по углам, расстилаясь по полу. Галина все так же стояла на одном месте посреди комнаты и смотрела куда-то за окно. На ней новый желтый кожух, голова повязана простым шерстяным платком. Такой она пом­нится Панасу с давних времен, и такая очень нравится она. Панас отошел от окна, встал рядом с Галиной и ска­зал, глядя ей в лицо:

— Ты, Галина, очень красивая, когда вот так одета и так платок завяжешь. Не могу я тогда сдержаться.

Галина порозовела на мгновение, потом помолчала не­которое время и, глядя все туда же, за окно, сказала:

— Подумаешь, платок... Небось, в городе у вас луч­шие, со шляпками.

В голосе, которым были произнесены эти слова, Панас услышал и иронию, и обиду, и тихо ответил:

— Я ведь теперь о тебе говорю, о твоем платке, так при чем тут кто-то со шляпкою.

Она ничего не ответила, развязала платок, сняла ко­жух и отошла от печки. Остановилась, прижалась к печ­ке спиной и сказала:

— Закрой форточку, а то будет холодно в хате. Я люблю вот так возле печки погреться. В школе у нас такая печка была, так я на переменах все грелась... Ну, иди и ты погрейся. Стань вот тут.

— А я думал, ты злишься на меня,— ответил Панас и встал рядом с Галиной.— Не люблю я злых.

— Полюбишь, если не любишь еще. Может, думаешь, на тебя и злиться никогда никто не будет?

— Думаю,— сказал Нанас, прижимаясь к ней.

— Ой, ой! А как же, жди, тебя только пестовать будут.

А позже, когда сидели на кровати близко друг возле друга и беседовали, Галина наклонилась к Панасу и, как некогда на огороде, обожгла неожиданным поцелуем его щеку. И смущенному, и радостному Панасу сказала:

— А я... любила тебя... тогда...

Панас спросил:

— А теперь?

Взял ее руки, сжал их в своих.

— Может, и теперь люблю, но ведь теперь...

Хотела сказать, что замужем. Панас угадал это. При­влек ее к себе, обнял, стал целовать. Когда отпустил, Галина отшатнулась, поправила на голове сбитую набок косынку и заговорила.

— Ну и здоров ты... Нельзя же... По деревне нашей сплетни разные ходят,— сказала она,— до моего Макара дошли уже. Говорят, что я с тобой гуляю.— Она улыбну­лась.— Что потому и за колхозы говорю. Болтают, а мне только смешно как-то. Совсем я этого не боялась. И зна­ешь,— продолжала она,— я это так, по правде тебе ска­жу, мне как-то назло им хочется, чтобы так было, как бол­тают. Поэтому нарочно с тобою сюда пошла... А мне луч­ше, мне хорошо с тобою... Я для тебя одного берегла себя, долго берегла, но ты не пришел...

Далеко за лесом пряталось большое позолоченное ба­грянцем солнце. Поздний луч его заглянул через окно в комнату и, задержавшись на минуту на теплой печке, пополз по белому сверкающему изразцу вверх под по­толок и там пропал.

Попрощавшись, Галина сказала?

— Ты не иди со мной, не надо, я одна, а то еще уви­дят... Чтобы только Макар не узнал, что я с тобою вот так уже... Я его не боюсь, но ругани его не люблю, надо­ело уже... Он догадывается про нас, но не знает. Тебя не любит, поэтому он никогда в колхоз не пойдет...

* * *

Опять, все в той же хате, собиралось собрание. Панас вышел на крыльцо закурить. Вслед за ним вышел немо­лодой мужчина и тоже начал сворачивать папиросу. За­курил, подал спичку Панасу.

— Все уговариваете, товарищ?

— А что?

— Да как сказать... страшновато оно, если бы кто-ни­будь первым пошел.

— Почему если бы кто-нибудь? А сам ты, дядька, по­чему не хочешь первым? Возьми кого-нибудь из соседей, из родственников, и будешь первым.

— Я не против, но первым, это, брат, товарищ, не на­ше дело. Никогда я такой не видел жизни, а тут наслу­шаешься разного по людям страшного...

— Разве кто пугает?

— А как же!

— Кто?

Крестьянин подумал немного и сказал:

— Да так, которые сами себя... А может, кто-нибудь и запишется.

— Ничего, запишется