Почтальонша - Франческа Джанноне

– Ты когда-нибудь перестанешь чавкать? Ешь как воспитанный человек, а не как животное! – раздраженно повторяла Агата.

И Лоренца, с колотящимся сердцем, старалась жевать как можно тише, почти не раскрывая рта.

Много хлопот доставляла и учеба – гимназические задания оказались на редкость сложными. Агата не могла помочь дочери, но беда была в том, что у нее и желания такого не возникало.

– Я бы вообще отправила тебя работать, – фыркала она. – Идея с гимназией – отцовская блажь. А теперь твоего отца нет, и еще неизвестно, когда он вернется. Так что выкручивайся сама!

Естественно, помогать девочке пришлось Анне. К счастью, у нее почти все дни после обеда были свободны: Джованна наконец начала сносно читать самостоятельно. До чего же она растрогалась, когда Элизабет приняла предложение руки и сердца от мистера Дарси!

Дни, проведенные вместе с тетей, были для Лоренцы настоящим праздником. Анна помогала ей с уроками и проверяла домашние задания, готовила полдник – хлеб, джем, свежевыжатый гранатовый сок. А по вечерам мыла девочку марсельским мылом и подолгу расчесывала ей волосы.

Одно лишь неизменно портило Анне настроение и приводило ее в ярость – восхваление фашизма, которое то и дело проскальзывало в школьных сочинениях, особенно по итальянскому языку.

– Это возмутительно! – не сдержалась Анна, просматривая темы, на одну из которых Лоренце предстояло написать сочинение. Потом она зачитала вслух нараспев: – «Почему я горжусь тем, что я Маленькая итальянка[22]», «Какие свершения фашизма вызывают у меня наибольшее восхищение», «От Витторио-Венето[23] до "Похода на Рим"[24]», «Мученик и герой недавней итало-эфиопской войны»… – Она умолкла и спросила племянницу: – Ты ведь понимаешь, что фашизм – это плохо, правда?

Лоренца потупилась.

– М-м-м, – промычала она неуверенно.

– Твой папа, будь он здесь, сказал бы тебе то же самое.

– Но моей учительнице нравится дуче… – попыталась возразить Лоренца.

– Значит, твоя учительница – круглая дура, – отрезала Анна.

Девочка растерянно посмотрела на нее.

– Но в школе дуче нравится всем…

– Если что-то нравится всем, это еще не значит, что это правильно. – Вздохнув, Анна попыталась говорить сдержанно: – Разумеется, тебе не стоит рассказывать об этом учительнице. Да и вообще никому, ясно?

– Слушай, тетя… – вдруг замялась девочка. – А папа не возвращается, потому что больше не хочет жить с мамой?

Анна сглотнула. Она долго не решалась ответить, но наконец произнесла, поглаживая племянницу по щеке:

– Да что ты такое говоришь! Твой папа уехал работать, ты же знаешь. И делает это ради тебя. Вернее, в первую очередь ради тебя.

– Но я его об этом не просила…

– Он скоро вернется, не волнуйся, ma petite.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю твоего отца.

Но, говоря это, Анна невольно спрашивала себя: а так ли хорошо она его знает?

* * *

В один из дней в конце октября Джованна вышла из дверей городской библиотеки, прижимая к себе томик «Воспитания чувств» Флобера. Подумать только, сколько всего она упустила за эти годы, будучи уверенной, что не способна читать! Но стоило Анне немного понастойчивее с ней позаниматься – и Джованна поняла, как сильно ошибалась. Теперь ей хотелось наверстать упущенное и глотать книги одну за другой, пока не начнет мутить. Конечно, она по-прежнему делала много ошибок на письме, но картонное окошко, придуманное для нее Анной, уже осталось в прошлом.

Джованна прошла мимо мальчишки-газетчика, и ее взгляд выхватил заголовок на первой полосе La Gazzetta del Mezzogiorno: «Чиано и фон Риббентроп вчера подписали договор о союзе между Италией и Германией».

Она мало что смыслила в политике и всегда находила ее невыносимо скучной. И все же интуитивно почувствовала, что эта новость не сулит ничего хорошего.

– Привет, подруга!

Анна выросла у Джованны за спиной, безупречная в своей синей зимней форме.

– Что там у тебя? Дай-ка взглянуть!

Джованна прикусила губу и протянула ей книгу. Анна пришла в восторг:

– О, ты послушалась моего совета! Вот увидишь, это шедевр! Никто не сумел лучше рассказать о несбывшихся надеждах на любовь.

Взгляд, брошенный на подругу, был полон затаенной грусти.

Джованна потупилась и забрала книгу.

– Этим летом он приедет, я чувствую, – пробормотала она. – Знаю, ты больше в это не веришь, но вот увидишь – приедет.

Анна кивнула с некоторой неловкостью.

– Ладно, мне пора. Жду тебя вечером. Принесешь гранаты?

– Конечно, – кивнула Анна.

Подруга удалилась, а Анна невольно прислушалась к голосам двух женщин, шушукавшихся на лавочке у нее за спиной.

– Разве она не была слабоумной? С чего это она читать начала?

– Да прекрати! Притворяется небось. Дуру не исправишь.

Анна глубоко вздохнула, повернулась и решительно направилась к сплетницам.

– А, здрасьте, синьора почтальонша, – кивнула одна из них.

– Кроме вас я здесь дур не вижу, – процедила Анна.

И, не обращая внимания на их вытянувшиеся физиономии, резко развернулась и пошла прочь.

– Вот ведь стерва какая, эта чужачка, – пробормотала вторая кумушка, неодобрительно качая головой.

* * *

Время шло своим чередом, месяц за месяцем, и, вероятно, ничего бы не менялось еще очень долго, если бы в последний день октября Агата не отправила мужу телеграмму.

ЛОРЕНЦА БОЛЬНА ТЧК НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ ТЧК

Он тут же собрал чемодан, отбил в ответ телеграмму, извещая о скором приезде, и в тот же день отбыл в Италию. Когда пароход отчалил из асмарского порта, Антонио стоял на палубе, провожая взглядом постепенно уменьшающийся город. Все, что произошло с ним за эти месяцы, вдруг показалось частью чьей-то чужой жизни. Будто здесь жил и лгал вовсе не он, а какой-то другой человек. Позже, когда судно шло через воды Красного моря, Антонио вдруг с пронзительной ясностью осознал, что в Африку он больше не вернется. И что чувство вины, терзавшее его, никуда не делось. Оно поджидало его дома – неумолимое, неизбывное, как и прежде.

У Лоренцы была пустяковая простуда. Девочка пошла на поправку задолго до того, как Антонио ступил на родную землю.

– Ну и что с того, что я соврала? – говорила Агата. – Во благо же! По крайней мере, хоть какой-то прок – вернула его домой.

10

Лето 1937 года

В тот год казалось, будто все незамужние девицы города сговорились пойти под венец одновременно. С ранней весны и до конца лета паперть церкви Сан-Лоренцо была усыпана рисом – никто даже не пытался подмести его между венчаниями.

Работы у Кармелы стало втрое больше. Свадебное платье, сшитое ею для Джулии в прошлом году, имело такой успех, что новые заказы посыпались как из рога изобилия. В ателье зачастили будущие невесты, грезящие о платье своей мечты – «чтобы точь-в-точь как у дочки патруну». Начались жаркие деньки: Кармела вставала в четыре утра, заваривала кофе в большой кофеварке на шесть чашек и потихоньку потягивала его, чтобы хватило до самого обеда. А пока за дверью, отделявшей жилую часть дома от ателье, беспробудным сном спали Никола и Даниэле, она, закутавшись в ночную рубашку, часами просиживала над эскизами. На столе перед ней неизменно лежал раскрытый номер La Moda Illustrata – журнала, из которого Кармела черпала вдохновение для своих моделей.

Иногда совсем рано, когда только-только