Село Степанчиково и его обитатели - Федор Достоевский

– Сладкогласный человек! – проговорил в благоговенииГаврила.

– Это правда, Фома; я все это чувствую, – поддакнул растроганныйдядя.

– Но не всем же и я виноват, Фома: так уж меня воспитали; ссолдатами жил. А клянусь тебе, Фома, и я умел чувствовать. Прощался с полком,так все гусары, весь мой дивизион, просто плакали, говорили, что такого, как я,не нажить!.. Я и подумал тогда, что и я, может быть, еще не совсем человекпогибший.

– Опять эгоистическая черта! опять я ловлю вас на самолюбии!Вы хвалитесь и мимоходом попрекнули меня слезами гусар. Что ж я не хвалюсьничьими слезами? А было бы чем; а было бы, может быть, чем.

– Это так с языка сорвалось, Фома, не утерпел, вспомнилстарое хорошее время.

– Хорошее время не с неба падает, а мы его делаем; онозаключается в сердце нашем, Егор Ильич. Отчего же я всегда счастлив и, несмотряна страдания, доволен, спокоен духом и никому не надоедаю, разве одним дуракам,верхоплясам, ученым, которых не щажу и не хочу щадить. Не люблю дураков! И чтотакое эти ученые? «Человек науки!» – да наука-то выходит у него надувательнаяштука, а не наука. Ну что он давеча говорил? Давайте его сюда! давайте сюдавсех ученых! Все могу опровергнуть; все положения их могу опровергнуть! Я уж неговорю о благородстве души…

– Конечно, Фома, конечно. Кто ж сомневается?

– Давеча, например, я выказал ум, талант, колоссальнуюначитанность, знание сердца человеческого, знание современных литератур; япоказал и блестящим образом развернул, как из какого-нибудь комаринского можетвдруг составиться высокая тема для разговора у человека талантливого. Что ж?Оценил ли кто-нибудь из них меня по достоинству? Нет, отворотились! Я ведьуверен, что он уже говорил вам, что я ничего не знаю. А тут, может быть, самМакиавель или какой-нибудь Меркаданте перед ними сидел, и только тем виноват,что беден и находится в неизвестности… Нет, это им не пройдет!.. Слышу еще проКоровкина. Это что за гусь?

– Это, Фома, человек умный, человек науки… Я его жду. Это,верно, уж будет хороший, Фома!

– Гм! сомневаюсь. Вероятно, какой-нибудь современный осел,навьюченный книгами. Души в них нет, полковник, сердца в них нет! А что иученость без добродетели?

– Нет, Фома, нет! Как о семейном счастии говорил! так сердцеи вникает само собою, Фома!

– Гм! Посмотрим; проэкзаменуем и Коровкина. Но довольно, –заключил Фома, подымаясь с кресла. – Я не могу еще вас совершенно простить,полковник: обида была кровавая; но я помолюсь, и, может быть, бог ниспошлет мироскорбленному сердцу. Мы поговорим еще завтра об этом, а теперь позвольте ужмне уйти. Я устал и ослаб…

– Ах, Фома! – захлопотал дядя, – ведь ты в самом деле устал!Знаешь что? не хочешь ли подкрепиться, закусить чего-нибудь? Я сейчас прикажу.

– Закусить! Ха-ха-ха! Закусить! – отвечал Фома спрезрительным хохотом.

– Сперва напоят тебя ядом, а потом спрашивают, не хочешь лизакусить? Сердечные раны хотят залечить какими-нибудь отварными грибками илимочеными яблочками! Какой вы жалкий материалист, полковник!

– Эх, Фома, я ведь, ей-богу, от чистого сердца…

– Ну, хорошо. Довольно об этом. Я ухожу, а вы немедленноидите к вашей родительнице: падите на колени, рыдайте, плачьте, но вымолите унее прощение, – это ваш долг, ваша обязанность!

– Ах, Фома, я все время об этом только и думал; даже теперь,с тобой говоря, об этом же думал. Я готов хоть до рассвета простоять перед нейна коленях. Но подумай, Фома, чего от меня и требуют? Ведь это несправедливо,ведь это жестоко, Фома! Будь великодушен вполне, осчастливь меня совершенно,подумай, реши – и тогда… тогда… клянусь!..

– Нет, Егор Ильич, нет, это не мое дело, – отвечал Фома. –Вы знаете, что я во все это нимало не вмешиваюсь, то есть вы, положим, иубеждены, что я всему причиною, но, уверяю вас, с самого начала этого дела яустранил себя совершенно. Тут одна только воля вашей родительницы, а она,разумеется, вам желает добра… Ступайте же, спешите, летите и поправьтеобстоятельства своим послушанием. Да не зайдет солнце во гневе вашем! а я … а ябуду всю ночь за вас молиться. Я давно уже не знаю, что такое сон, Егор Ильич!Прощайте! Прощаю и тебя, старик, – прибавил он, обращаясь к Гавриле. – Знаю,что ты не своим умом действовал. Прости же и ты мне, если я обидел тебя…Прощайте, прощайте, прощайте все, и благослови вас господь!..

Фома вышел. Я тотчас же бросился в комнату.

– Ты подслушивал? – вскричал дядя.

– Да, дядюшка, я подслушивал! И вы, и вы могли сказать ему «ваше превосходительство»!..

– Что ж делать, братец? Я даже горжусь… Это ничего длявысокого подвига; но какой благородный, какой бескорыстный, какой великийчеловек! Сергей – ты ведь слышал… И как мог я тут соваться с этими деньгами, тоесть просто не понимаю! Друг мой! я был увлечен; я был в ярости; я не понималего; я его подозревал, обвинял… но нет! он не мог быть моим противником – это ятеперь вижу… А помнишь, какое у него было благородное выражение в лице, когдаон отказался от денег?

– Хорошо, дядюшка, гордитесь же сколько угодно, а я еду:терпения нет больше! Последний раз говорю, скажите: чего вы от меня требуете?зачем вызвали и чего ожидаете? И если все кончено и я бесполезен вам, то я еду.Я не могу выносить таких зрелищ! Сегодня же еду!

– Друг мой… – засуетился по обыкновению своему дядя, –подожди только две минуты: я, брат, иду теперь к маменьке… там надо кончить …важное, великое, громадное дело!.. А ты покамест уйди к себе. Вот Гаврила тебяи отведет в летний флигель. Знаешь летний флигель? это в самом саду. Я уж распорядился,и чемодан твой туда перенесли. А я буду там, вымолю прощение, решусь на однодело – я теперь уж знаю, как сделать, – и тогда мигом к тебе, и тогда все, все,все до последней черты расскажу, всю душу выложу пред тобою. И…и… и настанут жекогда-нибудь и для нас счастливые дни! Две минуты, только две минутки, Сергей!

Он пожал мне руку и поспешно вышел. Нечего было делать,пришлось опять отправляться с Гаврилой.