Холодная мята - Григор Михайлович Тютюнник

— Пусти, — выдохнул Олесь и шлепнул ладонью по льду. Но щука даже не шевельнулась. А плотичка исчезла.

Он вскочил на ноги и стал бить сапожком в то место, где стояла щука, и бил до тех пор, пока под сапогом не хлюпнула вода.

В школе прозвенел звонок, улегся шум. А Олесь сидел посреди реки, подле зеленой, с ряскою, лужи, и плакал. Под мостом бился о сваи вихрь, сметал в кучу сухой камышовый лист и гнал его к берегу.

Олесь поднялся, засунул книжки за пазуху и поплелся в школу.

На первом уроке было рисование. Старенькая учительница Матильда Петровна ходила между партами и, делая загадочное лицо, медленно говорила: «А сегодня, дети, мы будем рисовать… перегнойный горшочек. Благодаря этим горшочкам в передовых колхозах выращивают…» Потом она достала из портфеля горшочек и торжественно водворила его на стол.

Дети начали рисовать, выводя каждый свое: кто кувшинчик, кто глиняную миску, а иной и вовсе непонятное что-то. Так как дырку в донышке передать было никак невозможно, то ее приделывали сбоку. Олесь старательно скрипел карандашом и вдохновенно причмокивал. Когда же учительница остановилась у его парты, с тетради на нее, презрительно прищурив глаз, глядел дятел: чего, мол, тебе тут надо?

— Олесь, я ведь всем задала рисовать горшочек, — сурово сказала Матильда Петровна.

Ей понравился дятел, но она хорошо знала, что такое принципиальность учителя, потому и прибавила:

— Я поставлю тебе двойку.

В классе притихли. Отличники смотрели на своего вчерашнего побратима сочувственно, а те, кто учился через пень-колоду, с радостью ждали, что их полка прибудет. Олесь собрал книжки, вылез из-за парты и пошел к двери.

— Куда это ты? — удивилась учительница.

Олесь нахмурился.

— Я так не хочу!

— Как это — так?

— Горшочек не хочу рисовать.

— Почему?

— Дятла хочу…

Пока Матильда Петровна размышляла о судьбе своего авторитета, Олесь вышел в коридор, торопливо накинул пальтишко и выскочил на крыльцо.

В школьном саду порхали синицы. В бурьяне возились воробьи, склевывая гроздья репейника. Где-то в зарослях ольхи, за рекой, рубили пеньки: бух, бух дзень — топор соскользнул.

Олесь представил себе, как хорошо сейчас на лугу, и побежал к тальникам.

Там он бродил до самого вечера. Ощупывал холодные птичьи гнезда, ел мерзлую калину, пока не набил оскомины. Потом искал осиновые гнилушки, прятал за пазуху и, напялив пальтишко на голову, смотрел: светятся или не светятся? В кустах, заплетенных осокой, шуршал ветер, попискивали мыши; у берега терлись друг о друга ольхи, наполняя луг тревожным стоном.

Солнце пробило в тучах над горизонтом узенькую щелочку, ярким лучом стрельнуло на левады. Олесь радостно щурился ему навстречу, сводил глаза к переносице, ловя золотую мушку на кончике носа.

К вечеру тучи опустились ниже, а тополя над селом стали выше и приняли воинственный вид. Надо было идти домой. Олесь огородами выбрался на выгон и стал ждать, когда отпустят школьников.

Под плетнями на бревнах или просто на корточках сидели дядьки, курили самокрутки и вели неторопливый разговор:

— Гляди: ольха на лугу почернела… к оттепели, должно быть.

— Ага, стало быть, рыба в вентерь пойдет…

Распахнулись школьные двери. Дети толпами повалили по домам.

Еще издали заприметив взрослых, мальчишки затевают борьбу. Глядь: схватились, возятся, хекают, прислушиваясь краем уха, что скажут у плетня. А там:

— Ишь ты, геройский парень!

— А тот вон, наверно, Натальин, — говорят, заметив Олеся. — Вишь какой смирный…

— Угу, чудаковатый какой-то…

Слушает Олесь и не понимает: хвалят его или бранят.

На мосту Олеся поджидал Федька Тойкало.

— На, поешь, — сказал, краснея, и втиснул Олесю в руку помятый теплый пирог. — Бери, дурень, с мясом.

Олесю не хотелось пирога, но он обрадовался примирению и, чтобы отдарить товарища, быстренько зашарил по карманам, доставая оттуда душистые клубки хмеля, сухие листья разной чеканки, сплетенное из пряжи и воловьей шерсти гнездо ремеза, похожее на башлычок.

— Глянь-ка, промок ты, — сказал Федька и начал зачем-то отряхивать Олесю пальтишко.

Олесь еще сильнее заволновался, чуть не расплакался от сердечности и сладкого чувства братства. Он схватил гнездо ремеза и обеими руками подал его Федьке. Тот спрятал подарок под полу, замялся.

— А учительница сердилась, как ты ушел… ги-ги… страх!

Потом ударил себя книжками по задку, крикнул: «Гат-тя-вьйо!» — и побежал к реке обшаривать чужие вентери.

В селе едва вечереет, а в сосняке уже кроны сомкнуло тьмою. Олесь бежит вприпрыжку и вдруг замечает, что деревья тоже бегут, кружатся, прячутся друг за дружку, словно в прятки играют. Олесь останавливается — и деревья замирают.

По ту сторону бора слышно: сани скрипят, кони фыркают и голос деда Прокопа:

— А но-но!

Увидев Олеся, дед натягивает вожжи:

— Садись, внучек, поедем за соломой.

Олесь радостно умащивается в санях, машет на лошадей:

— Гат-тя-вьйо!

— А что, получил пятерку? — спрашивает Прокоп, ощеряя пустые десны.

Олесь стыдливо прячет лицо в рукав.

— Сегодня не ставили. Вчера только.

Миновали овраг, почти до краев занесенный снегом. На полях целым хутором замаячили скирды.

— Но-ноу… — стонет Прокоп и шевелит кнутом.

Кони прижимают уши, порываются бежать. А сосны позади покачиваются «шу-ши-ши-и» — и кони почти останавливаются.

— Деда, почему про меня говорят — чудак?

— Чудной ты, значит. Странен еси. — Прокоп двумя пальцами, как щипцами, ухватил себя за нос и высморкался так громко, что кони вздрогнули и побежали. — Кто ж это такое плетет? — спросил немного погодя.

— Дядьки на выгоне.

— Экие фармазоны… Ты их не слушай. — Помолчал. А потом: —Оно, конечно, правильно, прыти у тебя маловато. Все чего-то в земле копаешься. А нужно к людям поближе. Да вот так возле них, вот так… Того — локтем, того — почетом… Глядишь — вперед вышел. А первого не опередишь, потому что не догонишь. Вот!

Олесь виновато шмыгает носом.

— Деда, почему дятел шишки ест, а щука — плотичек?

— А это уже кто какой породы…

— А я не забрал у дятла шишку, — хвалится Олесь.

— И правильно. На что она тебе сдалась. Это если стоящее что увидишь — дощечку, скажем, или гвоздик, — тогда бери.

— Зачем?

— Пригодится.

Когда набирали солому, дед часто сползал со скирды, нанизывал солому на рожны и прыгал по ней так, что оплетка дровней скрипела.

— Утаптывай, внучек, утаптывай! — хрипел. — А я еще подброшу. — И снова лез на скирду.

Сначала Олесь старался, потом притомился и сел.

— Зачем столько берем?

— Как зачем? — отозвался из темноты Прокоп. — Себе ведь, не теще. Хе-хе! Ты