Поплавок из осокоря - Иван Владимирович Пырков

Вот и Володя Седой, шаркая ногами, щедро загребая валенками снежку, вполголоса спрашивает:

– Ну что, тишина? Не хотит?

Мы разводим руки – куда, мол, деваться, если глушняк? – а Володя Седой, косясь на пять поставленных нами в рядок удочек, показывает рукавицей на поплавочек одной из них, крайней:

– Ага! Ага!

Это означает на ставском наречии, что видна поклевка, что клюквинка поплавка заходила в луночке, что нужно скорее подсекать сторожкую плотву.

– Ага! Ага! – прибавляет голосу для убедительности Володя Седой. – Шаволит!

Любимое его словечко – «шаволит». Ну, то есть начинает тихонечко шевелить поплавочек, берет насадку. И так натурально, так естественно он это свое «шаволит» произносит, что я не выдерживаю, доверчиво бросаюсь к удочке, но вижу, что поплавок на месте – замер прямо посередине, застыл. Прихватился ледком. Покупаюсь, одним словом, хотя много-много раз видел этот фокус. Логически понимаю, что подвох. Но поклевки в глухозимний полдень так долго ждешь, что и рад, пожалуй, обмануться. И тут только старый рыбак улыбается. Он доволен своим извечным, никогда не подводящим розыгрышем.

– Не-ет, – тянет Володя Седой, – не хоти́т. Февраль есть февраль. Февраль – он э-э-э…

А что означает это самое облезлое и выцветше-поседевшее, как и он сам, Володино загадочное «э-э-э» – никогда не расшифровывалось. Зато добавлялась другая максима:

– Надо ждать, когда март. Причем по старому стилю ждать. С четырнадцатого. Тогда и солнышко, и рыба шаволить начнет. Март – он э-э-э…

Тут включается, как всегда неожиданно и резко, Семеныч. Он решительно перебивает своего соседа по Ставу:

– Э… Э… Э… Один старый дурак тянет, другие слушают! Задолбал! Вот и ждите здесь своего марта! И по новому, и по старому. А мы посидели, на баб поглядели – на печку пора. Обед скоро, а поклевок шиш! На печку!

Батька не хочет, чтобы Семеныч уходил. Семеныч – он такое местное зимнее солнышко. Всегда сквозь хмурый завес, всегда сварливое и скупое, но без него – и вовсе стемнеет. Уйди Семеныч, и по необъяснимому ставскому закону все местные начнут тоже собираться по домам. И мы останемся совсем одни на унылом февральском льду. Чтобы поддержать интригу неудачной рыбалки, папа придумывает оригинальный ход. Он стелет прямо на снег здоровенный отрезок брезентовой плащ-палатки (всегда в рюкзаке свернут был, не раз выручал нас), ложится на брезент, закрывает руками голову, чтоб тусклый, но все же свет не мешал, и начинает смотреть… в лунку.

Весь Став завороженно следит за Батькой. Такого здесь еще не было. Да и ставская густая вода – не для просмотров. Она чистая, родниковая – но непрозрачная. С легкой празеленью, с мутнотцой. В родниковых открытых прожилках будто черный лак на белом снежном фоне пульсирует. Непроглядная водичка-то! А Батька знай себе смотрит – минуту, три, пять…

Семеныч не выдерживает:

– Владимир Иваныч, не томи! Рыба есть?

Батька молчит. Все напрягаются и тоже молчат. Ждут. Интрига дня. А может, и всей жизни. Быть или не быть?

– Ну так есть, что ли?

– Есть, Николай Семенович, есть. Живая вода, веселая.

– Да мне хоть грустная! – восклицает Семеныч. И вопрошает нетерпеливо: – А кру́пна? Рыба-то кру́пна?

Батька поднимается, отряхивает снег с ватнушки. И, как будто бы не слыша прагматичного вопроса, удивленно выдыхает:

– Как красиво!

Он закуривает, угощает мужиков (Семеныч ныкает ради такого случая парочку «генеральских»), оглядывает, как будто впервые увидал, небогатую ставскую панораму. И повторяет непривычным для себя, вдруг смягчившимся голосом:

– Как красиво. Я сейчас будто бы в лето заглянул.

– В какое еще лето? – раздражается Семеныч. – Самый зимний затор, беспросветица.

– Вот я и говорю, беспросветица, – объясняет Батька, с удовольствием повторяя ловкое Семенычево словцо. – Кругом все бело, серо, а в луночку заглянешь – там жизнь. Прав был Виха: окошко в лето. Или, лучше сказать, иллюминатор. Ваня, ты понимаешь – иллюминатор в лето!

– Ага! Ага! – шаркает Володя Седой. – Сейчас поплавочки запляшут!

– Наверно, как разогреет после обеда, так она и пойдет, – оживляется Семеныч. И ворчит себе под нос: – Какой такой Виха, не знаю таких… И какой еще иллюминатор?

– Никакой, – загадочно произносит Батька. – Не важно. Важно, что и сейчас, и после обеда рыба у нас не пойдет. Потому что мы неправильно ловим.

Семеныч взвивается.

– А как ее еще ловить прикажешь? И на игру, и на стояка, и на безмотылочку, и на вольфрам, и на серо-бур-малиновые мормышечки самоотлитые. И лесочку не видать – столь тонка́. Как еще?

– Мы неправильно ловим, – мягко продолжает Батька. – Вся рыба – вполводы. И даже, скорее, подо льдом. Понимаете? Подо льдом!

– Да ладно, – удивляется Семеныч. – Никогда тут такого греха не водилося. Все по́дну, по́дну шарить-то норовим. А ты прям видал рыбу? Плотва? Окуня́?

Не дожидаясь традиционного вопроса о размере, Батька отвечает:

– Кру́пна, Николай Семенович! Кру́пна!

Все воодушевленно хватаются за ледобуры. Дружно работают шумовками. Обновляют рубиновые колечки мотыликов на мормышках. И сосредоточенно, как будто нет ничего на свете важнее, начинают играть кивками, поднимая руку с невесомой зимней удочкой как можно выше. Облавливают средние слои воды. И одновременно, как по команде, случаются поклевки. У Семеныча сорога, у меня окунь, у Володи Седого – окунище. Горбатый и зеленый. Таких с первого льда никто не выуживал на Ставу. «Ага! Ага! – говорит он совершенно теперь другим тоном, на полном серьезе. – Вот она где была! Шаво́лит!» Виктор Алексеевич отправляет в свою нихренаську красноперку. Ему на краснопера почему-то всегда везло.

И только Батька не ловит. Он наслаждается победой. Он горделиво посматривает на вошедшую в азарт нашу ставскую команду. Он увидел то, чего другие разглядеть и прочувствовать не смогли.

А Семеныч, довольно крякая, нахваливает Батьку:

– Ну Владимир Иванович! Ну поднес нам подарочек царский! Ну угодил, дай бог тебе доброго здоровьица! А ты сам-то что не разматываешься?

– Да Ваня уж на уху наловил, – уклончиво отвечает Батька, – а я просто осмотрюсь, перекурю пока.

И он действительно обводит взглядом ушедший в себя горбатый мостик, сирые тростники, крыши бараков, крыльцо Митьки-собачника, нависающее надо льдом. И весь этот жалкий пейзаж обретает вдруг смысл, оживает, и всем нам, ставским работникам-рыболовам, начинает казаться, что есть некое притяжение или даже, стыдно сказать, обаяние в здешних суровых местах.

С той самой поры, где бы мы ни рыбачили, друзья-рыболовы неизменно просили Батьку заглянуть в лунку. Считалось, что ему одному известен секрет, как рассмотреть ход рыбы в непрозрачной воде, как почувствовать воду.

– Сейчас Владимир Иванович скажет, – многозначительно поднимал палец Военный.

– Владимир