Не самый удачный день - Евгений Евгеньевич Чернов

— Во-он как… Примите мое глубокое соболезнование. От чего он, от возраста или от рака?

— А я и не знаю, — Алексей Борисович был застигнут врасплох этим уточнением. — Давно не видел его. Вообще-то он болел. Но весь трагизм — умер-то молодым, всего пятьдесят пять.

Иван Митрофанович протянул руку:

— Будь здоров, старик. Не забывай. Магазин тут далеко?

— Сразу за поворотом.

4

И остался Алексей Борисович один на пустынном уличном асфальте. Улица поднималась в гору, к Холму Трудовой славы, идти Алексею Борисовичу надо было пешком, и ни единого деревца не росло по краям тротуара, сплошной невыносимый солнцепек. Над асфальтом стояло знойное марево, и далекий Холм Трудовой славы с огромным обелиском на макушке виделся словно сквозь слюду. Нужная трамвайная остановка была аж за тем холмом. Пойдешь — и случится солнечный удар.

И снова навалилась тоска… Собственно, зачем он, заслуженный работник культуры, всеми уважаемый человек оказался здесь, возле паршивой гостиницы? И что это за дела — ради кого-то жертвовать своим временем, своим сердцем. Им, Алексеем Борисовичем, распорядились как пешкой, куда захотели, туда и двинули… И о последствиях не думали. Какие последствия могут быть — пешка. Это ужас, но чужая воля становится законом. Каждый раз кто-то находит для него какие-то дела. Какой смысл тогда казниться по утрам в кабинете? Взывать к себе с надеждой: ну сделай что-нибудь долговечное, книгу, что ли, напиши, оставь после себя хоть какой-нибудь след на стене времени, хоть царапину гвоздем…

Алексей Борисович взглянул на часы: однако, пора! Трусцой, черт возьми, трусцой!

Когда Алексей Борисович перевалил Холм, залез в трамвай и немного отдышался, он почувствовал, что воздух совсем загустел от зноя, превратился в какое-то горячее желе. Сделаешь движение — и дрожит, и обволакивает нечто липкое, крайне неприятное. Не приведи господи умирать в такую жару. Это же сколько дополнительного страдания окружающим! Хотя в мороз тоже… Алексей Борисович помнит, как хоронили одного заслуженного кинодеятеля. Такой мороз трещал, но это еще ладно. Сквозняк тянул с севера, вот это было — да! Дубленку он продувал мигом, как будто она была пошита из марли, а ноги в ботинках словно кто-то сжал мертвой хваткой и до самого конца уже не отпускал. Ноги отошли дома, в кипятке с горчицей, под Викины ахи и охи, постепенно переходящие в суровый сарказм.

Алексей Борисович сошел с трамвая и сразу услышал медленные печальные звуки; они, словно туман в ненастье, приплывали волнами, перекатывались через дорогу, через блестящие рельсы. И воздух ему показался прохладнее, как будто эти траурные волны уносили с собой частицу зноя.

Народу во дворе было больше, чем он мог предположить. Люди стояли группами под каждым деревом, в тени трансформаторной будки.

Давненько не собирались в таком составе. Какое созвездие! Отцы культуры, законодатели мод, формирователи вкусов, вершители судеб…

А музыка приходила сверху: колонки вынесли на балкон.

Алексей Борисович обошел все группы, с кем-то обменялся кивком, кому-то пожал руку. А потом поднялся проститься.

Он постоял у гроба, пристально вглядываясь в лицо Бориса, стараясь запомнить его черты, осознавая, что другой возможности уже не будет.

«Прощай, Борис! Прощай, дружище! — неслышно зашептал Алексей Борисович. — В моей жизни ты был подобен молнии в глухой ночи! Спасибо тебе!»

Больше Алексей Борисович не выдержал, у него закружилась голова, заныла грудь с левой стороны. И он побрел, опустив голову, к выходу, на улицу, на воздух.

Как бежит время! Господи, как стремительно проносится оно!

После темной лестницы солнце ударило по глазам. Алексей Борисович стоял на крыльце и часто моргал. В тени, спасаясь от солнца, курили друзья Алексея Борисовича. Эти люди стали его друзьями. Но кто знает, если бы не Борис, может быть, он никогда не узнан бы их, а они, в свою очередь, не знали бы его.

А прошло-то всего пятнадцать лет…

Алексей Борисович только приехал жить в этот город; и вовсе по потому, что ему нравился промышленный гигант. Чему здесь было нравиться? Ни консерватории, ни университета. Это все появилось потом. Переехал Алексей Борисович сюда по совету врачей: и он и Вика стали тяжело переносить южное солнце.

Врачи оказались правы — дышалось здесь легче, но вот жить поначалу было как раз наоборот. Надежной специальности, когда заранее уверен, что тебе обрадуются, у Алексея Борисовича не было. Он закончил военное училище, прослужил около десяти лет и попал под сокращение. Но не ощутил тяжести перестройки жизненного уклада, ему сразу крупно повезло: в том же гарнизоне освободилась должность завклубом. Требовался вольнонаемный — и Алексей Борисович не устоял.

Он без особого труда освоил новое для себя дело: научился сочинять к праздникам сценарии, и при этом — стихами. Речь его стала неторопливой, в голосе появились приятные низкие обертоны, и тот, кто беседовал с ним, наслаждался не столько смыслом, сколько бархатистой, завораживающей музыкой.

Главной заботой Алексея Борисовича стала биллиардная. Здесь собирались мудрые люди, много повидавшие и, наверное, от этого ставшие большими скептиками. Все-то они видели по-своему, во всем находили особый смысл. На первых порах по своей раскрепощенности духа они были недосягаемыми для Алексея Борисовича, как заоблачные вершины.

Когда переезжал сюда, пытался нащупать какие-нибудь связи. Очень хотелось, чтобы кто-нибудь по просьбе оттуда если не помог, то хотя бы морально подстраховал на первых порах. Но ничего не получилось. Тот маленький город варился в собственном соку, и этот, большой, — тоже.

Приехали. И Алексей Борисович неожиданно оказался безработным: местная культура вакантных мест не имела. По опыту Алексей Борисович знал: работники культуры на своих местах — бессмертны.

— Похоже, нам в этом городе делать нечего, — сказал он Вике.

Она поняла его и чуть не расплакалась.

— Что будет со Светочкой, с нашей малюткой?

Дочке тогда шел двенадцатый год.

Оставался последний шанс — попытать удачи на телевидении. Алексей Борисович вспомнил, сколько им написано сценариев, одноактных пьес, просто миниатюр, которые всегда с шумным успехом разыгрывались в клубе.

Директор встретил его не очень приветливо. Он выслушал Алексея Борисовича с кислым лицом и предложил съездить в районный центр, познакомиться с работой драматического коллектива, сделать передачу.

— Только извините, — сказал он, — я не могу вам дать командировку. У нас нет нештатного фонда.

В ответ Алексей Борисович тонко улыбнулся. Но в райцентр поехал.

Недалекий директор — а его вскоре передвинули на менее заметный участок — даже не предполагал, что делает Алексею Борисовичу самое доброе и самое необходимое, о чем тот и мечтать не мог. В неоплаченной командировке в захудалом райцентре, в пустой гостинице, которая трехэтажным кирпичным кукишем возвышалась над поселком,