Сектант - Михаил Борисович Земсков

– Почему ты не уходишь? – Спросил я.

– Не хочу. Я тебе мешаю?

– В принципе нет…

Я закрыл глаза, но уснуть не мог, прислушиваясь к Айгуль, но до меня доносилось только ее ровное дыхание. Минут через пять я не выдержал:

– Айгуль, ты мне мешаешь.

– Хорошо, я уйду. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Глава 20

Я уснул, но через пару часов проснулся. Виталик чуть прихрапывал. Я сел и разбудил его:

– Я ухожу.

– Куда? – Не понял он спросонья.

– Куда угодно. Убегаю. Идешь со мной?

– Если нас охраняют?

– Как раз проверим.

– А волки?

– Блин, опять все по новой? – Разозлился я, – я ухожу. Если хочешь – побежали вместе. Если нет – оставайся, я пойду один.

– Я тоже пойду.

Мы тихо поднялись.

– Черт, как мы куртки в наручниках наденем? – Спросил Виталик.

– Никак. Накинем на себя.

Нужно было достать хоть немного воды. Как ее нести – тоже оставалось непонятным – рюкзаки мы не могли надеть из-за наручников.

– Только если перекинуть через шею, – неуверенно предложил Виталик.

– Можно попробовать. Только вначале нужно найти воду.

Я тихо приоткрыл полог палатки. На небе светил узкий месяц, что было подспорьем – все-таки не кромешная тьма. Мы осторожно выбрались наружу. Мелкие камушки шуршали под ногами. Весь провиант, в том числе и вода, был сгружен с лошадей между палатками Давида и Малдыбая.

– Возьмем одну пятилитровую бутыль, – прошептал я Виталику.

– Опасно туда идти – услышат, – ответил он.

– А ты что предлагаешь?

– Может, у костра вода осталась? У меня в рюкзаке еще маленькая бутылка есть.

– Давай посмотрим…

Мы подошли к пепелищу вечернего костра, где нашли кастрюлю, чайник и – удача! – пятилитровую пластиковую бутыль. Воды в ней, правда, осталось не больше двух литров.

– Класс! – Виталик взял бутыль и понес ее к нашей палатке.

Я порыскал вокруг в поисках какой-нибудь еды, но нашел только остатки каши в кастрюле. Решил тоже взять с собой. Где-то послышались тихие щелчки – будто камешком били о камушек.

– Тише, – я пригнулся к земле, потащив за собой вернувшегося Виталика. Мы встали на колени, тревожно оглядываясь по сторонам. Щелчки повторились. Раздавались они из степи, с противоположной от палаток стороны.

– Может, птица какая-нибудь? – Прошептал Виталик.

– Может… – Согласился я.

Глаза начали привыкать к темноте. Мы всматривались в степь, но видели только еле колышущиеся на легком ветру ветки кустарника. Со стороны палаток все было тихо.

– Вроде никого, – пожал я плечами.

Вернувшись к палатке, мы выкинули все из моего рюкзака, поставили внутрь только кастрюлю с остатками каши и бутыль, сунули в боковой карман документы. Виталик помог мне перекинуть обе лямки через голову. Это был единственный способ одеть рюкзак с несвободными руками.

Налетел небольшой порыв ветра. С ним – новые шорохи и движение со стороны степи, потом – от палаток.

– У меня такое чувство, что за нами кто-то наблюдает, – прошептал Виталик.

– Почему тогда не остановят? – Возразил я.

– Может, играют с нами в игру…

Около палатки девчонок показалась чья-то тень, но, приглядевшись, я понял, что это только поднятый ветром край полога.

Мы обошли нашу палатку и двинулись в степь – в сторону, противоположную горам.

Идти в темноте, в неизвестном направлении, в окружении шорохов и шелестов природы было жутко. Я подумал о том, что если бы сбежал один, наверное, не ушел бы далеко и вернулся. Просыпались все первобытные чувства, страхи, инстинкты. Какая, к черту, цивилизация – только ты и дикая природа; один против всего мира.

– Если волки? – тихо проговорил Виталик.

– Сожрут и косточки обглодают, – зло ответил я. – Не нуди, и так херово.

Первобытный страх предлагал два варианта действий. Замереть, спрятаться, лечь на землю и слиться с ней в одно целое, притвориться, что меня не существует, и ждать утреннего света. Либо бежать вперед, не оглядываясь, убегать от целого мира, надеясь, что в этой гонке выйдешь победителем. Конечно, мы выбирали второе. Сжав зубы, шли быстрым шагом вперед. Через некоторое время месяц спрятался за горами, стало темнее. Единственным источником света, освещавшим дорогу, остались звезды. В то же время глаза еще больше адаптировались к темноте, и мы хорошо различали, что находится в пяти – десяти метрах от нас. Впрочем, впереди была только пустота степи.

«Беглецов в этом мире гораздо больше, чем преследователей. Но беглецы почему-то уверены в обратном», – вспомнились слова Давида. Действительно, я опять беглец – от неизвестного будущего и от слишком хорошо въевшегося в память прошлого. Бегу между ними в недоступное для меня, ускользающее настоящее…

Неожиданно быстро стало светать. Страх исчезал. Вокруг проявлялась картина знакомого мира. Серо-розовеющее небо на востоке, горы в предрассветной дымке, бескрайнее пространство сумрачной, болотного оттенка, степи.

– Неужели получилось?.. – Улыбнулся я Виталику, – мы идем уже часа четыре. Они нас вряд ли теперь догонят.

– Если сядут на лошадей?

– «Если, если…» – Передразнил я, – ну сядут, и куда поедут? Ищи ветра в степи…

Остановившись, я сел на землю.

– Ты че? – Удивился Виталик.

– Отдохнем немного.

Мы попили воды.

– Спать хочется, – сказал Виталик.

– Ага.

Дневной свет постепенно проникал в окружающий мир. В сероватых красках, постепенно обретающих яркость, была особенная красота. Я смотрел по сторонам и удивлялся – всему… Непередаваемому великолепию утра, монументальной красоте мира во всем своем величии и – одновременно – чуду маленькой былинки, тонкого листика травы, колышущегося на ветру. Красота былинки была не меньшей и не менее важной, чем красота всего мира.

Удивлялся я и тому, что мы с Виталиком, в наручниках, стоим посреди огромного затерянного пространства – оказавшиеся здесь странным, не объяснимым здравым смыслом и логикой, образом… И, наверное, больше всего меня поражало, что в таких неподходящих обстоятельствах я с умилением разглядываю травинку, любуюсь миром и преклоняюсь перед их красотой. Когда я в последний раз так смотрел на травинку? Все было удивительно и странно в то утро.

Мы достали из рюкзака нехитрые запасы пищи. Съели кашу, и поставили опустевшую кастрюлю на траву. Поднявшись с земли, я с размаху пнул ее ногой – невероятно захотелось это сделать, по необъяснимой причине.

– Мне кажется, – Виталик лег на траву, – что большинство людей, занимающихся практиками – люди с какими-нибудь психологическими проблемами.

– Ни фига себе откровение… – Усмехнулся я.

– Серьезно. Знаешь, что мне вчера Оля про себя рассказала?

– Нет.

– Отец бил и насиловал ее до семнадцати лет. Каждую неделю, пока после школы она не сбежала из своего Джамбула в Алма-Ату.

– Ни фига себе…

– Да. Офицерик какой-то сраной провинциальной военной части. Представляешь, как это на ее психике отразилось.

– Лучше не представлять…

– С другой стороны, может, у каждого своя история и свои психологические травмы? Только каждый их скрывает, старается забыть и не замечать. У меня, например, смерть отца. У тебя… Не знаю. Но по какой-то причине ты же начал свои таблетки жрать…

Я ничего не ответил.

– Слушай, – Виталик вдруг настороженно посмотрел на меня, – а почему мы не прошли через глиняную полосу?

У меня екнуло сердце. Мы должны были дойти до нее еще часа два назад. С напускным равнодушием я пожал плечами:

– Хер его знает. Может, в ней был просвет, и нам чертовски повезло…

– А может мы шли черт-те куда и теперь заблудились?

– Бля, не паникуй опять… Сейчас у нас есть ориентир, который невозможно потерять, – я показал рукой на горы. – Даже если ночью немного сбились, сейчас по нему пойдем, и уже не потеряемся. Главное – двигаться вперед.

– Тогда двинули, – Виталик поднялся с земли.

Мы тронулись дальше в путь, быстрым уверенным шагом, словно знали, куда идем. К полудню дошли до забора из колючей проволоки.

– Вот и граница военной части. А ты боялся… – Я неуверенно посмотрел на Виталика, в душе сомневаясь, что мы действительно вышли к той базе, мимо которой проходили накануне. Но, в любом случае, была надежда, что за этим забором находилось какое-нибудь поселение, где мы встретим людей.

– Может, лучше до ворот дойти? А то арестуют за незаконное проникновение, как каких-нибудь