Республика счастья - Ито Огава

— Ну что ж. В ближайшие дни схожу гляну, что там за помещение…

Мой муж тормозил, и мне пришлось его немного взбодрить.

— Да ты что! — воскликнула я. — Если не поторопимся, этот сладкий кусочек тут же сцапает кто-то еще! В Камакуре с этим зевать нельзя. Бежим туда прямо сейчас! Я сама за прилавком, но, пожалуй, смогу отлучиться на полчаса…

Окажись он передо мной, я заколотила бы его по спине, лишь бы он шагал туда побыстрее.

Четверть часа спустя мы уже осматривали помещение изнутри.

— По размерам как раз то, что нужно, скажи?

— Да уж, для прилавка и столиков — в самый раз!

— А кроме того, с переездом в этот район Кюпи-тян не придется менять школу!

Мицуро прибежал сюда прямо в фартуке. Да и я, наверное, выглядела не менее подозрительно. Но о том, чтобы бросить начатое, даже не думала.

— Рядом остановка автобуса, — рассуждала я дальше. — Значит, часто будут заскакивать клерки — «на часок», сразу после работы. Как ты, наверное, знаешь, в этом городе каждый день огромное количество работяг садится на линию Екосука, чтобы ездить на работу в Токио и обратно. Но хотя рядом с вокзалом Камакуры полным-полно забегаловок всех мастей, усталые люди все же предпочитают перекусить и выпить поближе к дому… А твое нынешнее кафе, согласись, не то место, где расслабляются перед возвращением домой. То есть тем, кто спускается с вершины холма, может, еще удобно, но только не живущим внизу. Эти люди возвращаются слишком уставшими и помятыми в поездах, чтобы карабкаться куда-то наверх… А это кафе будет прямо у выхода из автобуса! Очень скоро у тебя перебывают все клерки этой улицы, а потом и района и ты станешь местной знаменитостью. Да и старых клиентов ты тоже не потеряешь. Зайдут и сюда, делов-то!

От долгой тирады у меня пересохло в горле, но я все-таки успела сказать, что хотела.

― В общем, подумай как следует. Но лично я даже не сомневаюсь, что это твой настоящий шанс! — подытожила я и торопливой рысцой возвратилась в «Цубаки», где на запертой двери белела моя же записка: «Вернусь через 5 минут».

* * *

— Скоро мы будем жить вместе, — объявила я за ужином. — Все втроем!

Кюпи-тян изумленно застыла.

— Навсегда? — уточнила она очень серьезно, уставившись на меня.

— Навсегда, — пообещала я.

— Ура! — завопила она, вскочила из-за стола и запрыгала зайцем по кухне.

«Пока ты не влюбишься, не выйдешь замуж и не уйдешь из дома», — мысленно добавила я.

Чтобы сократить расходы, мы решили обойтись без особых услуг и переехать своими силами, понемногу.

Каждый вечер Мицуро закрывал кафе и перетаскивал в ручной тележке какой-нибудь скарб. Он петлял с проклятой тележкой по темным улочкам, чертыхаясь и суетясь, как ночной воришка, убегающий от погони, — такой комичный, что мы с Кюпи-тян не могли удержаться от шуточек и подначек. Но смех смехом, а для семьи Морикагэ вся эта чехарда была еще одним важным шагом к совместной жизни.

Новое помещение, конечно же, требовало серьезной реконструкции. Мицуро сам выполнял все ремонтные работы, какие мог, задавшись целью открыться в начале года.

Казалось, все идет как по маслу.

* * *

Эти блокноты я обнаружила в субботу вечером. Сложенные в стопку и упрятанные в бумажный пакет, они валялись между мусорными мешками в углу гаража Мицуро.

Сперва я прошла мимо, приняв тот пакет за пачку старой макулатуры. Но что-то в их образе странно зацепило меня, и я вернулась проверить, что именно. Вынула наугад один из блокнотов, раскрыла. И в следующий миг поняла, что передо мною — почерк Миюки-сан.

Все эти несколько блокнотов оказались ее борт-журналами. Каждый из них был организован как ежедневник, охватывал ровно две недели жизни и состоял из описаний всех планов Миюки-сан, ее встреч, покупок, трат и калькуляций финансов.

Ближе к середине блокнота сюда добавились еще и медицинские визиты, а Миюки-сан начала подробно записывать, что она ела и как себя чувствовала.

А на десятый день после предполагаемой даты родов (отмечена красным) очередную страничку взорвали крупные, радостные иероглифы:

«РОДИЛАСЬ!»

То был первый день ее жизни в качестве матери.

Писала она в основном простым карандашом. Остро заточенным. Почерк был мелкий и четкий, но очень живой и притягивающий.

Мицуро-сан почти никогда не рассказывал мне о ней. Но в миг, когда я увидела почерк Миюки-сан, мне стало ясно, какова она сама. И я сразу же полюбила ее.

Это чувство трудно объяснить словами. Но, возможно, нечто подобное люди и называют вселенской любовью? Вот и в почерк первой жены своего мужа я влюбилась с первого взгляда, как бы безумно это ни прозвучало. Да! В тех, кто умеет так писать, я влюбляюсь сразу и безоговорочно. В этом неописуемом почерке образ Миюки-сан проступал для меня куда отчетливее, чем на любых ее видео и фотографиях.

Продолжать столь важное чтение, стоя столбом посреди гаража, не годилось. Я оттащила весь бумажный пакет наверх и упрятала подальше от глаз Мицуро.

После ужина мы с Кюпи-тян приняли ванну. Но как за столом, во время еды, так и в горячей ванне дневники Миюки-сан не выходили из моей головы ни на миг.

Я все не могла простить Мицуро. Да как же он обращается с таким сокровищем? Какое кощунство! При одной лишь мысли об этом хотелось реветь от досады.

После нас в ванну забрался Мицуро, а я пошла укладывать Кюпи-тян.

Лишь убедившись, что она и правда заснула, я вытащила бумажный пакет из тайника. И, пристроившись за столиком в соседней комнате, раскрыла очередной блокнот.

* * *

На седьмую ночь — наречение именем, через месяц — первое посещение храма, на сотый день — первый пир на весь мир.

Иероглифы в названии каждого праздника, начиная с рождения, так и сочились радостью за Кюпи-тян. И лишь потом, уже собраннее и озабоченнее, описывали мелкие факты из бытовой повседневности Миюки-сан.

Как бы там ни было, эти блокноты сохраняли о ней самую разную, порой весьма уникальную информацию. Но однажды, будто достигнув какого-то предела, эти записи оборвались. И сколько я ни пролистывала дальше, голоса Миюки-сан больше не было слышно.

Последний свой день — то есть день той самой аварии — она описала так:

• Хару упорно отказывается от груди. Как