Танька - Лен Андреевский

Сошлись на том, что Марков продолжит заниматься с Таней только в том случае, если она пересдаст все тройки. Остаток вечера они провели, работая с Таниным решением. Ошибку она сделала примерно в середине рассуждения. Ошибку глупую и стыдную. Когда ее исправили, вся логика тут же рассыпалась…

Весной и летом 1990 года три прибалтийские республики, Белоруссия и Украина объявили о своем суверенитете. Газет Таня не читала, а телевизора в общаге не было. Все новости им с Сашей поставлял Шамир, который со страстью участвовал в политическом бурлении страны. Он один 4 февраля отправился на демонстрацию, требуя отмены 6й статьи Конституции о руководящей роли КПСС. Правда, в толпе у него вытащили кошелек, а пальто лишилось всех пуговиц, но на его веру в демократию это не повлияло.

Тане политические пертурбации последних лет казались странными и малоинтересными. Ее не покидало стойкое ощущение, что народ волнуется зря. Судьбоносные решения о будущем будет принимать кто угодно, но не толпа. Между тем выглядело все именно так: толпа москвичей стояла на площадях и чегото требовала. Власти делали вид, что пугаются и слушаются.

Както они втроем сидели в кафе, которые во множестве появились в Москве, и обсуждали мхатовского «Тартюфа». Внезапно немолодая женщина изза соседнего столика вскочила и подбежала к ним. Судя по ее виду, хамоватому и неухоженному, она принадлежала к тому разряду женщин, которых Саша с некоторым испугом называл тетками.

– Я тут сижу, слушаю, как вы про театр рассуждаете, и мне это вот здесь, – тетка картинно перерезала себе горло воображаемой бритвой. – Вы мне лучше скажите, какое у вас мнение по поводу отмены Коммунистической партии? Вы против или за? Вы за СССР или за победу Запада? Сейчас не про театры надо думать. Надо мнение свое иметь.

И тут Таня не выдержала.

– Простите, но я бы хотела узнать ваше мнение о равенстве классов сложности P и NP, – быстро и с напором сказала она.

– Я… Классы сложности… Я не понимаю, – опешила тетка.

– Классы сложности – это очень важно, – настаивала Таня. – Если классы равны, мы будем жить в другой реальности. Если нет, все останется попрежнему. Это касается всего мира и гораздо важнее коммунизма, партии, СССР, Америки. От этого зависит, сможем ли мы обрести божественное могущество или нет. Вы за что голосуете? Обрести или нет?

– При чем тут это? – Тетка пошла в наступление. – Сейчас судьба страны решается. А вам всё хиханьки! Вы предатели, изменщики, народ вас проклянет!

– Ошибаетесь, – повысила голос Таня, – это вас народ проклянет. Решается судьба мира, а вы даже не знаете. Прошу вас оставить нас в покое!

Тетка испуганно попятилась и, продолжая чтото бубнить, выскочила вон.

– Таня, что это было? – изумленно проговорил Молодилин.

– Достало! – засмеялась та. – У меня есть работа. Она придает моей жизни смысл. Эта несчастная женщина всю жизнь гдето бумажки перекладывала. Ничего не читала, ни о чем не думала. Честное слово, я не понимаю, как эта страна будет жить, если ответственность за нее несет лично вот такая тетушка.

– Таня, но ведь, по сути, она твоя сторонница! – воскликнул Дима.

– Ты не понял! – удивилась Таня. – Все дело в методах! Если у тебя есть цель построить дом, ты будешь придумывать проект и обсчитывать смету, а не нападать на окружающих.

Глава 33

Куда больше, нежели политические грозы, Таню волновало соотношение музыки и голоса в опере. Она брала самые дешевые билеты на верхние ярусы Большого, оттуда сцена виднелась только разрозненными кусочками далеко внизу, и слушала «Паяцев» Леонкавалло. Едва занавес поднимался, она просто исчезала из мира людей, уходя в пространство звука.

Сюжеты опер ее интересовали мало. Только музыка, только голоса. Она изучала полифонию звуков, расплетая туго свитые ленты арий на мелодические линии. Действие оперы разворачивалось для нее не в драме Паяца и Коломбины, а в полифоническом развитии множества наложенных друг на друга действий. Музыка и глубокая тьма зала позволяли ей надеть шапкуневидимку и войти, наконец, в область чистой математики. На три часа она переставала быть человеком, превращаясь в некую функцию самой себя.

Для Тани это было чемто вроде охоты на невидимые сущности математических миров. Каждое такое погружение приносило добычу – одну или две новые идеи. Она сосредоточивалась на ослепительной реальности логики. После спектакля ей больше всего хотелось остаться в одиночестве, окончательно выпасть из шумной и безалаберной студенческой жизни.

На лекциях Таня давно уже скучала, поскольку всю университетскую математику освоила к концу третьего курса. Теперь в универе она только присутствовала, голова же была занята задачей равенства классов. Преподаватели знали, что математические знания Тани выходят далеко за рамки программы. Их отношение к ней варьировалось в широком диапазоне от чисто спортивного желания завалить на экзамене до молчаливого уважения. Она это понимала, и постепенно ее единственным способом защиты становилось смиренное и молчаливое одиночество. Она избегала и студентов, и преподавателей. Только Маркова она считала своим учителем. Но когда мозг начинал бунтовать от усталости, Таня находила в коридорах ВЦ Молодилина, они звонили Диме и отправлялись на свои традиционные прогулки по Москве.

Летом 1991 года она сдала последний экзамен и получила красный диплом мехмата. В стране действовала карточная система, магазинные полки опустели, а в воздухе витало предчувствие конца эпохи. Но Таню все это мало беспокоило. Она жила в счастливом кармане времени, куда почти не проникали внешние бури. С окончанием универа для нее ничего не изменилось: Марков оставил ее в аспирантуре, а ВЦ повысил до научного сотрудника. Зарплаты и аспирантской стипендии вполне хватало на жизнь. Единственной переменой стал переезд из студенческого общежития в аспирантское, в главном здании.

Осенью того же года Тане позвонили из деканата. Молоденькая секретарша напряженным голосом попросила забрать телеграмму на ее имя. Таня пришла в деканат и приняла из ее рук сообщение о том, что ее мать, Зайцева Оксана Петровна, скончалась в Шахунье от сердечного приступа. Похороны состоятся через два дня.

Вся боль и ужас ее детства эхом отозвались в памяти. Страшный подвал, где ее некогда пыталась запереть мать, давно забылся. Возможно, надо было заплакать, но слезы не текли. Она вернулась в общагу, кинула в сумку зубную щетку и отправилась на Казанский вокзал.

Шахунья почти не изменилась. На дворе стоял