Вечные хлопоты. Книга вторая - Евгений Васильевич Кутузов

Анатолий Модестович теперь только заметил, что у жены две сумки. Он взял одну. Она была очень тяжелая.

— Что ты носишь в них?

— Еду для вас, что же еще! — раздраженно ответила Клавдия Захаровна. — А ты почему такой хмурый, случилось что-нибудь на работе?..

— Да нет, — ответил он неуверенно. — Ничего не случилось, просто устал.

— Не нравится мне твое настроение в последние дни. Может, ты заболел?

— Я здоров.

— И отец ходит, как сыч. Сегодня даже поругались с ним. Спросить ничего нельзя, рычит, как зверь.

— Ничего не говорил?.. — спросил Анатолий Модестович и почувствовал, как замерло сердце.

— Ты много мне рассказываешь о своих делах? — сказала Клавдия Захаровна. — И он так же.

Их догнали ребята. Раскрасневшиеся, возбужденные, они были переполнены весельем, живой радостью, и Анатолий Модестович, слушая их, не знал, куда деть глаза, так ему было стыдно сейчас...

— Хорошо, хорошо, — проговорила Клавдия Захаровна, остужая ребячий восторг. — А уроки вы сделали?

— Сделали! — за двоих ответил Миша.

— Ты сам делал или Наташа за тебя?

— Чуть-чуть сам, чуть-чуть она. Наташа помогла мне решить два примера, а задачку я решил сам, честное слово!

И в этом признании сына Анатолий Модестович угадал укор себе: в антиповской семье никто никогда не лгал.

— Если так, тогда ладно, — проговорила Клавдия Захаровна. И обратилась к мужу: — Ты бы занялся с ним, что-то у него с примерами не получается. И учительница говорит, что задачи решает хорошо, а в примерах путается.

Анатолий Модестович промолчал.

Дома Клавдия Захаровна разгрузила сумки и принялась стряпать. Для серьезного разговора время было явно неподходящее, и Анатолий Модестович пошел в сарай наколоть дров. Он любил эту работу. Ему доставляло истинное наслаждение, когда удавалось одним удачным ударом развалить толстое полено, и потому, прежде чем взмахнуть топором, он тщательно осматривал чурбак, высматривая, куда удобнее, ловчее ударить топором. А вот пилить дрова было для него мукой. Он считал это занятие однообразным и бесцельно утомительным. Зато и купил однажды бензиновую пилу, вызвав неодобрение тестя. Захар Михалыч был уверен, что человек как можно больше должен делать руками, а разных механизмов хватает на производстве. Дом не завод. Случалось, он брал обычную пилу и в одиночестве, с каким-то стоическим упрямством корпел над «козлами», распиливая бревна-коротышки на поленья. Анатолий Модестович не понимал, не хотел понимать этого упрямства, не видел в нем смысла и, посмеиваясь, говорил иногда, что тестю нужно было родиться лет на триста раньше, когда вообще не существовало никакой механизации, а Захар Михалыч, пропуская слова зятя мимо ушей, знай себе таскает, таскает пилу взад-вперед, и сыплются на ноги ему янтарные, пахучие опилки... Или остановится, распрямит спину и скажет спокойно, точно не в шутку, а всерьез: «Дрова, которые разделаны своими руками, греют лучше. И тепло от них идет ласковое...» И снова продолжает бессмысленную, по мнению Анатолия Модестовича, работу. Время от времени пила изгибается по-змеиному, издает звенящие, похожие на стон звуки, и тогда Захар Михалыч чертыхается шепотом, но работу не бросает...

Намахавшись топором, вспотев, Анатолий Модестович присел на полено и закурил. Он с какой-то непонятной нежностью вспоминал эти незначительные события, и теперь они казались ему важными, исполненными большого, глубинного смысла, казались дорогими воспоминаниями, словно явились вдруг из далекого детства, где все одинаково дорого, весомо и важно...

«Что же делать, что же делать?..» — билась в голове, рождая тревогу, мучительная мысль.

Он докурил папиросу, встал, чтобы начать укладывать дрова в поленницу.

— Толя! — позвала Клавдия Захаровна. — Кончай там, ребята сложат, а ты принеси воды.

Он вышел из сарая на свет и зажмурился. Солнце, отражаясь на снегу, слепило глаза. Ведра стояли возле крыльца.

Пожалуй, из всех домашних дел более всего он не любил ходить за водой. С коромыслом не научился, а на руках тяжело. Все-таки мешала раненая нога. Однако сегодня и эта неприятная работа принесла удовольствие. Вернувшись с водой и поставив ведра на табуретку у плиты, Анатолий Модестович спросил:

— Еще сходить?

Клавдия Захаровна взглянула на него с недоумением:

— Что это ты расхрабрился? Не надо, хватит.

— Ты не собиралась стирать?

— Какая там стирка, я чуть жива.

— Тогда я поколю еще дров, — сказал он.

— Некогда, — возразила Клавдия Захаровна. — Обедать пора, зови-ка лучше ребят.

* * *

После обеда Клавдия Захаровна мыла посуду, занималась какими-то хозяйственными делами, которые вроде и не назовешь работой, но которые требуют много времени и сил. Она точно предчувствовала, догадывалась, что предстоит тяжкий разговор с мужем, и тоже намеренно оттягивала его.

Она провозилась до десяти часов, потом они попили чаю, и Клавдия Захаровна стала укладывать детей спать. Это было всегда не просто — уложить ребят. Так же, как утром поднять.

В доме воцарилась тишина.

— По телевизору ничего нет, Толя?

Они недавно купили телевизор, но смотрели его редко. В основном по выходным у телевизора сидели дети. А взрослым все некогда. К тому же старый Антипов и не любил смотреть, его раздражало, что люди на экране слишком маленькие, кукольные. «Противно, — говорил он. — Делают из человека черт знает что!..»

— Ты спишь? — спросила Клавдия Захаровна.

— Что?

— По телевизору, говорю, ничего нет?

— А! — сказал он рассеянно. — Нет, ничего интересного.

— Чаю хочешь?

Она с какой-то тоской смотрела на мужа, и Анатолий Модестович понял, что жена о чем-то догадывается и что, как и он, боится предстоящего разговора. Боится, пожалуй, его признания.

— Не хочется, — ответил он, вздохнув. — Напился.

— Хоть бы рассказал, что нового в газетах пишут...

— Ничего особенного. Обо всем понемногу.

— Вот не пойму: почему это мужчины не могут обойтись без газет? Женщины обходятся...

— Нужно знать, что делается в мире.

— По-моему, все больше про футбол читают, — возразила Клавдия Захаровна.

— Далеко не все.