Взломщик устриц - Жаки Дюран

когда попробовал плов: «Не готов же». А потом сам просил: «Приготовишь свой рис?» Люблю, когда рис начинает золотиться в сливочном масле на сковородке. Тогда от него исходит аромат жареного фундука. Люблю смотреть, когда добавляю в него бульон, как рисовые зерна чуть вздрагивают и начинают тихо шептаться, напитываясь жидкостью. Я обжариваю кедровые орешки и изюм, когда слышу, что меня зовет Амар:

— К тебе пришли.

Я узнаю крупную фигуру Габи. На нем английская камуфляжная куртка, отчего в ресторане все заинтересованно на него смотрят. Он отрастил волосы и отпустил седую бороду. Габи подмигивает и протягивает мне небольшой ящик:

— Держи-ка. Доставка на дом, места надо знать, дикая спаржа. Ты тут никому не говори, откуда она, секрет.

Я наливаю ему кофе. Габи скручивает самокрутку. Законы не для него, а уж тем более запрет на курение в бистро. Он особо не торопится.

— Поешь с нами? — спрашиваю я.

Он — чуть сомневаясь:

— Ну хорошо, только быстро, а то я не сказал Марии, куда поехал.

Я быстро обжариваю большой пучок спаржи и добавляю в рис. Ставлю большую тарелку.

— Может, на улице поедим? Погода хорошая, — предлагает Габи.

Мы садимся на скамью в сквере напротив ресторана. Габи вертит в руке ложку, а я начинаю есть. Я не сомневаюсь, что он не просто так приехал. Он серьезно смотрит на меня:

— Твой отец болен. — Габи на слова не скупится, особенно когда дурака валяет, но когда дело заходит о важных вещах, он обходится короткими фразами. Не дожидаясь ответа, продолжает: — Рак легких. Они могут прооперировать, но он не хочет.

— Ты давно в курсе?

Он немного смущен:

— Так… Он не хотел, чтобы мы тебе говорили.

— А почему он не хочет, чтобы его оперировали?

— Говорит, не хочет, чтобы от него убыло, что все равно ему кранты, что всему кранты.

— Да, он такой. Всегда хотел все контролировать.

— Он не верит врачам, а они говорят, что у него есть все шансы на выздоровление. Да и в ресторане дела так себе.

— То есть?

— Твой отец резко сдал. А мой брат не может всем заниматься. И потом, думаю, еще и конкуренция. Ты же знаешь, что сейчас люди предпочитают быстро перекусить в торговом центре или в столовой на работе.

— Он обо мне говорит?

— Говорит, что у тебя впереди только хорошее. Что отучишься и найдешь хорошую работу.

— А готовка? Так и не хочет, чтобы я этим занимался?

Габи вздыхает. Откладывает ложку и кладет мне руку на плечо:

— Поезжай к нему, сынок. Вы должны поговорить.

— Думаешь, это так просто?

— Не будь дураком, как мы. Наших отцов подкосила Первая мировая. Они вернулись с нее спившимися молчаливыми инвалидами. Поговорите, черт.

— Кто знает, что у него рак?

— Я, Мария, Люсьен, Николь.

— Семья, в общем. А Элен?

Габи хмурится, как будто я спросил что-то ужасное:

— Элен?

— Ну да, Элен. Она была частью его жизни. И частью моей жизни.

— Но никто не знает, где она.

— Я знаю.

Мне кажется, что у Габи от нашего разговора голова кругом идет, особенно когда я добавляю:

— Я с ней поговорю.

Я провожаю Габи к машине. Я свернул себе самокрутку из его табака «Скаферлати».

— Приедешь? — спрашивает он.

— Как только увижусь с Элен.

Все происходит быстро, как в фильмах, когда я был маленьким. Тогда можно было покрутить ручку проектора и ускорить движение картинок. Я опрокидываю стакан бухи[95] и набираю номер Элен. Мне отвечает мужской голос.

— Простите за беспокойство, — произношу я. — Могу ли я поговорить с Элен?

— Передаю трубку.

— Алло?

— Здравствуйте, это Жюльен.

Я слышу детские голоса. Элен говорит кому-то:

— Закрой дверь, пожалуйста.

7

Я сижу на берегу Ду у самой воды. От скуки бросаю камешки. Загадываю, что она придет, когда камешек подпрыгнет три раза. У меня трясутся руки. Сначала я увидел ее кроссовки, хотя почему-то думал, что она будет в сапогах. На ней джинсы-варенки и джемпер. Волосы забраны в конский хвост. Ее кожа кажется мне очень загорелой. Я встаю и поднимаюсь на берег. Когда она меня обнимает, я узнаю запах ее духов. Она старается улыбнуться. Я не знаю, что сказать, поэтому неловко спрашиваю:

— Куда пойдем?

Она отвечает:

— Просто погуляем, хорошо?

Хорошо. На газонах распустились нарциссы. Я смотрю только на них, потому что ужасно смущен. Я знаю, что она знает. И поэтому умело направляет разговор, спросив о занятиях. Мы разговариваем о Гольдони[96], которого я обожаю, о Роб-Грийе[97], который вызывает у меня любопытство, о Граке[98], у него отличные книги, опубликованные в издательстве «Корти». Она улыбается:

— Ты очень по душе твоему преподавателю по сравнительному литературоведению.

— Откуда вы знаете?

— Мы дружим.

— Но откуда вы узнали, что я хожу к нему на занятия?

Слышно, как по камням бежит вода, как в воздухе летают сережки вербы. Она нежно смотрит на меня. То, что она скажет, кажется само собой разумеющимся. Как то, что нам рассказывает крючконосый, когда читает лекцию о романах Шекспира.

— Я никогда не забывала о тебе, Жюльен, все эти годы. Никогда. Даже когда вышла замуж и родила детей. Ты всегда был в моем сердце. И потом — мир тесен, я знала некоторых учителей у тебя в школе, а потом в лицее. Они рассказывали мне, как у тебя дела.

— А ваш номер телефона? Как вы мне его передали?

— Через твою преподавательницу по французскому. Она была убеждена, что ты будешь поступать на филфак.

Я начинаю закипать:

— Вы следили за мной, а мы все это время еле на плаву держались.

— Все было не совсем так.

— Но ушли-то вы! — Я уставился на самокрутку, которую пытался скрутить, но понял, что Элен смущена.

— Можешь мне тоже скрутить, пожалуйста?

— Крепкие.

— Как отцовские?

— У него рак легких. Я из-за этого решил с вами повидаться. Он не хочет лечиться.

Элен резко отвернулась к реке. Глубоко вдохнула и стала рассказывать спокойным голосом:

— Когда я встретила твоего отца, то это не было любовью с первого взгляда. Я полюбила его, когда увидела, что вы с ним совсем одни. Очень полюбила. Я была из буржуазной среды, но с вами мне сразу стало очень хорошо. Я любила твоего отца таким, каким он был. Любила его руки, поврежденные готовкой. Руки других мужчин я до такой степени никогда не любила. Мне нравилась его практичность, а еще то, что он многого не знал. Он так трогательно задавал какой-нибудь вопрос о книге или об авторе. Когда он чего-то