Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

– Тогда сейчас надо остановиться и зафиксировать момент. Думай только о супе и больше ни о чем.

– Ок, – улыбнулась Соня. – Фиксирую. Думаю о супе.

* * *

Когда они вышли, синеватыми хлопьями повалил снег.

– Кажется, крылья сейчас намокнут, – сказала Соня, пытаясь спрятать их от снега.

– Давай сюда завернем, – сказал Ваня и потянул ее на ступеньки под навесом. Окно рядом светилось неоновой надписью Bar.

Они прошли внутрь и сели в глубине.

– Салют, Иван! – крикнул бармен.

– Я смотрю, тебя тут везде знают. – Соня села и снова стала разматывать длинный шарф.

– Ну, не везде. Просто я в барах часто играю.

– На чем?

– Ни на чем, диджей-сеты играю.

– А-а-а. И что диджеи предпочитают пить, – Соня посмотрела на часы, – в шестнадцать двадцать шесть четверга в самом сердце питерской зимы?

– В такую погоду, пожалуй, подойдут домашние настойки.

– Оки, доверюсь тебе снова.

В углу бара глянцево темнело пианино, на нем стояли книги, старый приемник, крест-накрест ракетки для бадминтона, выше виднелись две советские полки, в стеклах которых отражался свет от лампы на потолке. Над барной стойкой пластмассовая мартышка свешивала длинную лапку. Ваня вернулся с рюмками в руках.

– Всегда, когда вижу где-то обезьян, ну, теперь уже на фото или видео, даже игрушечных, – Соня показала на обезьянку, – вспоминаю цирк.

– Да? А почему не джунгли, например?

– Я в цирке работала в детстве. До двенадцати лет.

– Ого. Кем?

– Попробуй отгадай.

– Ммм. – Ваня откинулся в кресле и окинул Соню взглядом. – Фокусницей?

– Неплохо, – засмеялась Соня. – Нет. Хотя фокуснику я пару раз ассистировала.

– А работала кем?

– Гимнасткой. Под куполом.

– Ничего себе. Это как тебя угораздило?

– Родители-циркачи, ничего особенного.

– Ничего особенного – это когда родители инженеры.

– Веселого мало на самом деле. Я от этого всего сбежала. С двенадцати лет жила с бабушкой и о цирке ничего слышать не хотела. А животных цирковых очень жалко. Они от софитов слепнут.

– Ужас.

– Ну то есть слепли.

– Конец мучениям.

Один из посетителей сел за пианино и начал наигрывать.

– Не могу вспомнить, что это, – сказала Соня, сделав глоток.

– И я.

Они замолчали и стали слушать.

* * *

Через час Ваня спустился с Соней в метро. На станции, украшенной золотой чешуей, циферблат показывал, что поезд ушел четыре минуты назад.

– Опять я опаздываю, – вздохнула Соня.

– Извини, это я виноват.

– Нет, что ты. Мне очень понравилось. И суп, и бар.

Ваня что-то ответил, но звук подъезжающего поезда все заглушил.

Соня пожала Ване руку и зашла в вагон.

* * *

По дороге домой Ваня снова зашел в бар.

– Тут твоя спутница варежку забыла, – сказал бармен. – Под столом нашел.

Ваня взял варежку и положил ее в карман куртки. На варежке была пришита бусина. Ваня дотронулся до бусины, и ему показалось, что она похожа на ягоду. В другом кармане завибрировал телефон. Соня прислала сообщение:

«Я вспомнила. Это была Ниночка Симон. Sinnerman».

Глава 18

2017

Обэриуты: Хармс

Сто коров,

Двести бобров,

Четыреста двадцать

Ученых комаров.

Даниил Иванович Хармс (1905–1941) – поэт и писатель, один из самых известных обэриутов. Важную роль в формировании личности писателя сыграл его отец Иван Павлович Ювачев, который был революционером-народовольцем. Несколько лет Иван Павлович провел в камерах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей, а затем – восемь лет на каторге на Сахалине. Даниил родился в 1905 году – это был один мир. Погиб в 1941 году – это был другой мир. Где-то посередине, в конце 20-х – середине 30-х, был третий мир, на него пришелся расцвет жизни Даниила. Ни один из миров не подходил Даниилу, и Даниил не подходил этим мирам.

Даниил значит «Бог – мой судья».

В мире, подходящем для Даниила, он писал бы пьесы и ставил их в своем театре. В мире, в котором Даниилу было бы спокойно, его литературный гений признали бы при жизни. В мире, в котором Даниил был бы счастлив, выходили бы книжки с его взрослыми, а не только детскими стихами. В мире, в котором Даниилу было бы не страшно, он до старости встречался бы со своими друзьями и соратниками: Шурой, Николаем, Николаем Макаровичем, Яковом, Леонидом и другими. Было бы ему хорошо в нашем мире, в нашем времени? Ведь сейчас Даниила любят и признают, а на доме, где он жил, во всю стену нарисован его портрет. Неизвестно, ведь абсурд и страх проникают в любое время, а портреты со стен легко уничтожаются нашими же современниками.

Может быть, и правда выход один – войти в темный лес, взять с собой только Библию и детские сказки и исчезнуть из мира людей навсегда.

Потухнут лампы

Вспыхнет луна

Сгорят мосты

Сапожки и сюртук

Туфли для Эстер

Живи

Хвостом

Сухих

Корений

И

Ноги

Ходят

По

Траве

Глава 19

2017

Стерегущий

– Ладно, ладно, сиди, девица. Как зовут тебя? Катерина? Сиди, сиди. Красивая ты, хоть и рыжая и ростом мала. Но всяко красивая. Расскажу я тебе, как стал вестовщиком конца света, кликушей по-иному. Кто-то юродивым зовет. Глаза у тебя добрые, ясные, только печаль в тебе сидит глубокая, спит-подремывает, а покоя тебе не дает.

Место мое, сама видишь, у «Владимирской». Тут вот, смотри, музыканты песни свои поют-надрываются: про кукушку, про звезду да про то, что выхода нет, и так по кругу туда-сюда повторы повторяют. Я себе место поближе к церкви выбрал. Я отсюда за событиями слежу и объявляю дела ближайшего будущего, все честь по чести. Ты не видишь, тебе не положено: а к церкви подползают бесы – косматые, кривые, хохочущие и сквернословящие, я грожу им кулаком, раз в день снимаю туфлю и швыряю в них. Крутится-вертится туфля в воздухе, крутится-вертится, летит через часть проезжую и у ограды приземляется. Бесы с визгом и воплями разбегаются. За все это прозвали меня здесь Стерегущим.

Туфли у меня, видишь, красивые, черные, лаковые, я их начищаю каждое утро перед выходом из дома. Матушка так меня научила, до того как преставилась: у мужчины всегда должна быть чистая обувь. Так что туфля летит чистая, гладкая, блестящая, а грязную туфлю я кидать бы не стал. У меня размах хороший и сила за десятерых. Поэтому никто меня отсюда не гонит. Нищие и попрошайки кивают, кланяются, стоят у входа в церковь, музыканты вопят за спиной у меня, я оглашаю. Сейчас.

– Застынут птицы в небе да падут на