Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Милый, разве ты не понял, я ведь... у меня «она» больше назади, чем у нормальных женщин, так мне лучше. Ты прости, что я урод, и только не разлюби меня из-за этого. Уже поздно — я не могу теперь уйти от тебя.

«Клинописная» память в несчётный раз помогла мне. Я вспомнил, где-то в какой-то из книгу Царицы Ночи было рассказано о типах женского устройства. Нормальным было среднее положение йони, но встречались отклонения. Йони, сдвинутая вперёд, называлась ещё в старорусской литературе «королёк», и это считалось наиболее удобным для любви, и я сам убедился в этом много позже, когда встретил ещё одну женщину с даром Эроса, как у Люды, но совсем другую. А йони, расположенная дальше назади, чем нормально, называлась «сиповка», и такой женщиной действительно было удобнее обладать сзади.

Но что-то в этом было дисгармонирующее с всеобъемлющей страстью, пожиравшей меня и Люду. Можно было как угодно, чистое пламя Эроса позволяет любые объятия, и они служат лишь выражением любви и поклонения перед красотой и полнотой отдавания. Но если только — так, а не иначе, то в этом была какая-то ущербность, нетерпимая в силе вспыхнувшего чувства. И мне удалось преодолеть это, когда в памяти всплыли разные японские и китайские картинки о пятиста способах любви. В новом приливе страсти я положил девушку на высокие подушки, и спустя несколько минут счастливые вскрики Люды дали мне понять, что всё хорошо. Вновь найденная близость теперь тесно сливала наши тела, широкие бёдра девушки раскрылись, крепко сжимая моё тело, а твёрдые груди упёрлись в мою грудь, нежно лаская её и как бы прочерчивая на мышцах моей груди поперечную линию при изгибах её тела.

— Как это хорошо, — шептала мне потом Люда, — я ещё не испытывала такой близости и такой полноты... но ведь это ты можешь, потому что ты большой, и ловкий, и сильный. У тебя такие мускулы — мне сначала показалось даже смешно — ты точно весь в буграх и квадратиках, будто машина или статуя, а не человек! И твёрдый, тоже как статуя. На тебе можно проследить всю анатомию, я ведь знаю её, учила в Академии художеств. И знаешь, мне ужасно жаль, что я не скульптор, я бы хотела вылепить тебя!

— Ну, что ж, лепи, вот так, руками, — и я провёл её ладонью по узловатым мышцам плеча.

— Нет, нет, не руками! — страстно воскликнула Люда. — Вот так, губами!

И девушка принялась знакомиться с моим телом на-ощупь, ощупывая губами каждый выступ мышц и закрепляя впечатление поцелуем.

Особенно удивляли её уступы косых брюшных мускулов, действительно редкие у современных людей, потому что требуют для своего развития специальных долгих упражнений. Она без конца гладила их руками, переводя ладони на ещё более толстые пластины прямых мышц живота, целовала, говоря: как у греческой статуи.

— Значит, всё же диплом красоты что-нибудь значит? — поддразнил я её, вспомнив недавние издевательства.

— Да нет же! — упрямо отрицала Люда. — Я давно, на второй день, как поселилась, увидела тебя... во время гимнастики, через стеклянную дверь, и знала сама давно.

— Но как же через дверь, если есть штора?

— А ты неплотно её сдвинул!

— Значит, подглядывала? Зачем?

— Мне было интересно, какой ты. Я ведь думала... — девушка оборвала себя.

— Продолжай, раз начала. Думала что?

— Разве ты не понимаешь?

— Ни...че...го!

— Ну, если так! Ладно! Думала, что мне придётся быть твоей любовницей, иначе зачем бы тебе приютить меня. И была готова к этому. А ты... ты даже не...

— Даже не подумал об этом?

— Вот именно не подумал и оказался совсем другим, чем... чем те, с какими мне приходилось встречаться. Такого мужчину я ещё не видела и думала, что ты и не мужчина даже, а только мальчишка!

Люда расхохоталась.

Я повернулся на бок и посмотрел на едва видневшееся в полумраке лицо Люды.

— Слушай, Люда, ты не думаешь, что пора тебе рассказать о себе. Я ведь ничего не знаю, ни о чём не спрашивал, но теперь...

— О, да! Но не сегодня — завтра! — и снова её полураскрытые губы приблизились, и её обнажённое тело приникло ко мне, обдавая меня запахом листьев, нагретых солнцем.

Девять раз отдавалась мне Люда в эту незабвенную ночь. Я всегда думал, что «безумные ночи» — пошлое словцо из цыганских романсов, но тогда понял, что от страсти можно находиться как бы на грани безумия, когда всё исчезает и все мысли и чувства сосредотачиваются на желании близости, такой совсем невозможной, как если бы мы оба растворились друг в друге, и я за эту первую ночь с Людой понял так много как не смог за годы близости с Царицей Ночи.

Прежде всего, слово «отдаваться», применяемое к женщине. Женщина отдаётся, а мужчина берёт... но ведь это понятие совсем не подходило для Люды и для меня. Отдаются только вялые самки, а берут лишь тупые самцы. Люда отдавала себя всю, но и брала меня всего, так, что кто из нас отдавался, а кто брал, пусть определяют философы и те, кому не пришлось...

И ещё я понял, что все ухищрения страсти под силу только таким, как Люда, с гибким и сильным телом. Но и не только в теле суть бесконечных нюансов любви. Пламенная душа поклонницы Эроса, а выражаясь физиологически — обилие половых гормонов, что ли, должна поселиться в таком теле, и это редкое совпадение и создаёт истинную жрицу любви. А так... все пятьсот способов любви могут лишь удивить равнодушного мужчину или создать видимость утончённой страсти, когда её нет совсем!

Права была Царица Ночи, когда не пыталась следовать наставлениям эротических книг Японии и Китая, Аравии и Ливана — это было не по её силам. Но я вспомнил (и всегда буду вспоминать с благодарностью мою бывшую возлюбленную — бывшую, потому что я знал, что после Люды я не вернусь к ней, как возвращался уже несколько раз) о ней с горячей симпатией. Если бы не она, я никогда бы не развил свои врождённые качества, особенно