Вся правда о Муллинерах - Пэлем Грэнвил Вудхауз

— Только чуть посильней предсмертной агонии, благодарю вас за участие.

— Мне очень жаль.

— И мне.

— Во всяком случае, мышь получила бы хороший урок, будь это мышь, верно?

— Полагаю, урок до конца ее дней.

— Ну, мне очень жаль…

— Забудьте! Почему меня должны тревожить разбитые кости лодыжки, когда…

— Что когда?

— Я забыл, что хотел сказать.

— Когда разбито ваше сердце?

— Мое сердце не разбито. — Фредерик хотел, чтобы тут не оставалось и тени сомнения. — Я весел, счастлив. Кто, черт подери, этот Диллингуотер? — закончил он не по теме.

Наступило краткое молчание.

— Ну, просто человек.

— Где вы с ним познакомились?

— У Пондерби.

— А где состоялась ваша помолвка?

— У Пондерби.

— Значит, вы еще раз гостили у Пондерби?

— Нет.

Фредерик поперхнулся.

— Когда вы поехали погостить у Пондерби, вы были помолвлены со мной. Так, значит, вы порвали со мной, познакомились с этим Диллингуотером и были с ним помолвлены за один визит, продлившийся менее двух недель?

— Да.

Фредерик ничего не сказал. Задним числом ему пришло в голову, что это была самая подходящая минута для восклицания: «О, Женщина! Женщина!» — но в тот момент он этого не сообразил.

— Не вижу, какое у вас есть право критиковать меня! — сказала Джейн.

— Кто вас критиковал?

— Вы!

— Когда?

— Только что.

— Призываю небеса в свидетели! — вскричал Фредерик Муллинер. — Я ни единым словом не намекнул, что полагаю ваше поведение самым гнусным и отвратительным из всего мне известного. Я даже ничем не выдал, что ваше признание потрясло меня до глубины души.

— Нет, выдали! Вы хмыкнули.

— Если в Бингли-на-Море в это время года хмыкать запрещено, — холодно произнес Фредерик, — меня следовало бы раньше поставить об этом в известность.

— Я имела полное право помолвиться, с кем мне захотелось, и так быстро, как мне захотелось. После вашего-то чудовищного поступка…

— Моего чудовищного поступка? О чем вы?

— Сами знаете.

— Прошу меня простить, но я не знаю. Если вы имеете в виду мой отказ носить галстук, подаренный вами на мой прошлый день рождения, я могу лишь повторить объяснение, данное вам тогда же: не говоря уж о том, что ни один порядочный человек не пожелал бы, чтобы его видели в этом галстуке — пусть даже мертвым и в придорожной канаве, его расцветка соответствовала цветам «Клуба велосипедистов, удильщиков и метателей дротиков», членом которого я не состою.

— Галстуки тут ни при чем. Я говорю про день, когда я уезжала погостить у Пондерби и вы обещали проводить меня, а потом позвонили и сказали, что не сможете из-за чрезвычайно важного дела, а я подумала: ну что же, тогда поеду следующим поездом, спокойно перекусив в «Беркли», и я отправилась в «Беркли» и спокойно там перекусывала, и пока я была там, кого, как не вас, я увидела за столиком в другом конце зала, обжирающегося в обществе мерзкой твари в розовом платье и с волосами, выкрашенными хной? Вот что я имела в виду!

Фредерик прижал ладонь ко лбу.

— Повторите! — воскликнул он.

Джейн повторила.

— О, боги! — сказал Фредерик.

— Это было как удар по затылку. Во мне словно что-то сломалось и…

— Я могу все объяснить, — сказал Фредерик.

Голос Джейн в темноте чулана был ледяным:

— Объяснить?

— Объяснить, — подтвердил Фредерик.

— Все?

— Все.

Джейн кашлянула.

— Перед тем как начать, — сказала она, — не забудьте, что я знаю в лицо всех ваших родственниц до единой.

— Я не хочу говорить о моих родственницах.

— Я подумала, что вы сошлетесь на одну из них. Скажете, что были с тетушкой или с какой-нибудь кузиной.

— Да ничего подобного! Я был со звездой варьете. Возможно, вы видели ее в программе «Тю-тю-тю».

— И по-вашему, это объяснение?

Фредерик поднял ладонь, прося не перебивать. Сообразив, что Джейн в темноте не видит его руки, он опустил ладонь.

— Джейн, — сказал он тихим проникновенным голосом, — не могли бы вы мысленно перенестись в то весеннее утро, когда мы — вы и я — прогуливались по Кенсингтон-Гарденз? Солнце ярко сияло, небо было темно-голубым, по нему плыли пушистые облачка, а с запада веял нежный зефир.

— Если вы надеетесь смягчить меня такого рода…

— Да ничего подобного! Просто я напоминаю вам, что, пока мы гуляли там, вы и я, к нам подбежал маленький пекинес. Признаюсь, во мне он не затронул ни единой струны, но вы пришли в умиленный восторг, и с той минуты у меня в жизни была лишь одна цель: узнать, кому принадлежал этот пекинес, чтобы купить его для вас. И после крайне трудоемкого наведения справок я выследил собачонку. Она принадлежала даме, в чьем обществе я перекусывал — чуть-чуть перекусывал, ничуть не обжираясь, — в «Беркли», где вы меня видели. Меня ей представили, и я тут же начал предлагать княжеские суммы за собаку. Деньги были для меня прах. Моим единственным желанием было положить псину вам на руки и увидеть, как просветлеет ваше лицо. Это было задумано как сюрприз. В то утро хозяйка пекинеса позвонила мне, что практически согласна на мое последнее предложение и не приглашу ли я ее в «Беркли», чтобы обсудить сделку? Какой мукой было для меня позвонить вам и сказать, что я не смогу проводить вас на вокзал! Но иного выхода не оставалось. Какая это была агония сидеть и битых два часа слушать рассказ этой пестро раскрашенной бабы о том, как комик сорвал ее коронный номер в последнем ревю, стоя у задника и изображая, будто пьет чернила! Но я был вынужден перенести и это. Я стиснул зубы, довел дело до конца, и вечером собаченция была у меня. А утром пришло ваше письмо с оповещением о разрыве нашей помолвки.

Наступила долгая тишина.

— Это правда? — сказала Джейн.

— Святая правда.

— Звучит — как бы это сказать? — жутко правдоподобно. Посмотрите мне в глаза!

— Какой смысл смотреть вам в глаза, если тут ни зги не видно?

— Ну, так это правда?

— Конечно, это правда.

— Можете вы предъявить пекинеса?

— При мне его нет, — сухо ответил Фредерик. — Но он у меня дома. Возможно, грызет дорогой ковер. Он будет моим свадебным подарком вам.

— Ах, Фредди!

— Свадебным подарком, — повторил Фредерик, хотя слова застревали у него в горле, точно разрекламированные американские кукурузные хлопья к завтраку.