Где дом и дым глубин и алый - Александра Васильевна Зайцева

Марина кивала. И Лена тоже, хотя её эта наука не касалась, а лишние телодвижения тётку раздражали.

– Хватит мельтешить, глаза режет от тебя! Иди кофе вари, как я учила.

Лена ненавидела кофе, ненавидела! И тётка об этом знала!

«Всё-таки Руза – та ещё змея, не буду, попробуй заставь!» – думала Лена, набирая в турку воду. А когда начала шарить по полкам в поисках спичек, обернулась к окну и увидела голодную девочку.

Лена сунула ноги в кроссовки, набросила куртку и вышла на галерею.

– Пойдём, – сказала девочка. Она уже отступила в тень, к парапету, и бледное её лицо светилось в полумраке лунным пятном с тёмными впадинами глаз.

– Куда?

– Откроем дверь.

– Сейчас?

– А когда?

– Но я… – Лена обернулась на кухонное окошко.

– Да, там у тебя очень увлекательное занятие, – съехидничала голодная девочка.

– А какую дверь? Зачем?

– Увидишь.

Опять загадки, что, трудно нормально сказать? Лена нерешительно замялась на месте, а девочка сердито дёрнула плечом и, не оборачиваясь, пошла к лестнице.

– Ладно, подожди, я с тобой, – припустила следом Лена, но догнать не смогла. Наоборот, девочка неуклонно отдалялась. Она спустилась на второй этаж, потом на первый. Лена побежала быстрее. Незавязанные шнурки болтались из стороны в сторону, хлопали по голеням. Ноги с силой впечатывались в деревянные ступени, стук шагов разносился по всему двору. А девочку слышно не было, совсем…

– Эй, стой! Ты же сама меня позвала! – Лена прыгнула через последнюю ступеньку и огляделась. Никого. Нет, вон она, в самом конце перехода. Что? Ушла в стену?!

Это был шкаф. Не стена. Громоздкий старый шифоньер из тёмного дерева. Лена стояла перед ним, рассеянно перебирала пальцами связку ключей в кармане и таращилась на дверцу – она уже видела такую в этом доме, когда заблудилась и вышла к разлому в полу. Тогда дверца была переброшена через него, словно мостик. И вот снова она, что бы это значило?

Пальцы нащупали маленькое и твёрдое. Гладкое. Смутно знакомое. Пробежали по узкому краю, обхватили. Лена достала ключи, держась за нужный, – круглая головка, острые зубчики. Его тут не было, Лена бы заметила. Но зато сейчас есть. Так что хватит думать.

Лена вставила ключ в замочную скважину на дверце и повернула. Потянула к себе. Тихонько скрипнуло, пахнуло стиральным порошком и горькой сухой травой от моли. Лена потянула сильнее, открывая чёрный прямоугольник прохода. Воровато оглянулась, сказала себе: «Не тяни» – и шагнула в черноту.

Она вышла из шкафа в спальне бабушки Любы. Ну ничего себе! Точно её спальня – обои в полоску, продавленная кровать с железными столбиками, столик с горкой таблеточных блистеров (Лена почти услышала, как они жёстко щёлкают, когда продавливаешь ячейки), статуэтка в виде фарфоровой девушки в сарафане у плетня (к ней запрещено прикасаться, как и к таблеткам), огромное ветвистое алоэ на подоконнике, а рядом – проросшая луковица в банке с водой. Лена повернулась к шкафу, из которого вышла. Да, и шкаф бабушкин. Запустила руки под стопку постельного белья, вытащила овальный обмылок с цветочным запахом, потом закаменевшую шоколадную конфету «День и ночь», а потом – да! – кусок чёрной ткани с искристой нитью люрекса.

Лена тихонько засмеялась, сама не зная почему. Просто.

Что-то стукнуло за стеной, звякнуло, зашелестело, а через мгновение тихо-тихо заиграла музыка – лёгкий мотивчик с быстрыми клавишами. Лена прислушалась, что это? Такое странное ощущение… не знание, а предчувствие.

Из спальни она вышла в гостиную. Не в бабушкину – в гостиную их прежней квартиры. Мебель вроде та же, но вот обои и шторы другие. Только это не главное. Всё вокруг тусклое, нечёткое, и лишь она – настоящая. Женщина. Молодая. Растрёпанная. В растянутой футболке и мятых домашних штанах. Забралась с ногами в кресло, листает журнал, отпивает что-то из жёлтой чашки. Кофе. Но не Рузину отраву, а сладкий, с молоком. Лена в этом не сомневалась. И знала, что чашка эта давно разбилась. Знала чашку. И женщину, кажется, тоже, но…

– Мама?..

– Она тебя не услышит, – шепнула за спиной голодная девочка. В самое ухо. Но Лена не почувствовала её дыхания.

– Это правда она?

– Да.

Лена словно вросла в пол, её будто парализовало, наверное, бабочка на булавке чувствует нечто похожее, пока жива. Только губы двигались, когда она говорила с девочкой.

– Я бы не узнала её. Если бы увидела на улице, не узнала бы. Потому что фотографии не передают, они не могут. А я забыла. Представляешь? Забыла. Как я могла забыть?

– Теперь у тебя есть эта комната, – прошелестела девочка. – У гостей таких нет, но у жильцов – есть. Чтобы помнить.

– А можно я приведу Диника? Покажу ему, можно?

– Нет. У него будет своя, другая. И ты сюда вернёшься нескоро. Когда снова начнёшь забывать. А пока смотри. Смотри и сохраняй.

И Лена смотрела. Неотрывно, долго. Вбирала мамин образ. Впитывала его. Снова и снова, по кругу, играла глупая песенка про первую любовь. Шелестели журнальные страницы. Падали на мамины волосы косые солнечные лучи, делали их рыжеватыми. Лена сохраняла всё.

– Кто ты? – прошептала она. Не маме, потому что та не могла ответить.

– Я – дом, – отозвалась из-за плеча голодная девочка.

Лена поверила ей, сразу и безоговорочно. Потому что это была правда. И сказала то, что должна была сказать давно:

– Спасибо.

Девочка подошла ближе, обняла Лену сзади, и стало тепло. Тепло и мягко.

– Спасибо, – повторила Лена. Не только для девочки, но и для тёти Рузы, для Александры Антоновны, для Вани, для всех. – Спасибо.

А музыка всё играла.