Драма на трех страницах - Александр Пономарев

Он только вчера вернулся из морского рейса и по всем правилам должен был сидеть за праздничным столом в окружении друзей и родных. Но вот ведь, все утро провел под большим абрикосом: вкапывал в землю тяжеленные металлические трубы, прилаживал сиденье к цепям, свисающим с крепкой перекладины.

Зойка ходила вокруг — мелкая, любопытная, — и старалась сунуть нос в каждый этап творящегося для нее чуда.

— Папка! А досочки я хочу зелёненькие!

— Выкрасим, воробей. Сделаем хоть зелененькие, хоть оранжевые — любые, какие скажешь.

— А во-о-он та штука точно выдержит?

— Ну, привет. Зря я, что ли, столько времени с ней возился?! Конечно выдержит, куда денется.

Соседи то и дело подходили к упрямому мастеру и звали его «на рюмочку за приезд». Но тот только головой мотал и отшучивался. Зойка изо всех сил пыталась удержать на лице спокойствие, но выходило у нее из рук вон плохо. Гордая улыбка прорывалась наружу, как весенний цветик: «Вот так вот! Мой это папка, а не ваш!»

— Ну что, опробуем? — наконец усмехнулся отец. — Садись!

И Зойка уселась, нетерпеливо сжав в ладонях две холодные цепи.

Мир вздрогнул и поплыл у нее перед глазами. В лицо ударил душистый летний ветер, сбил панамку и растрепал волосы. А над головой, там, где тяжелые звенья соединялись с перекладиной, протяжно скрипнул металл.

Зойка рассмеялась, с замирающим сердцем отфыркиваясь от воздушного потока.

— Выше! Выше! Еще!

Качели послушались. Надёжные, лёгкие, певучие, они уносили её от всех невзгод, даря почти настоящие крылья.

Я стучусь в комнату номер семнадцать.

— Зоя Павловна, пора принимать лекарства, — напоминаю негромко, войдя.

Сидящей у окна женщине восемьдесят три. Она смотрит сквозь стекло, подперев подбородок морщинистой рукой. Там, прямо за оградой, опоясывающей территорию дома престарелых, мальчишки из соседнего двора. Галдят, столпившись вокруг стареньких качелей и вовсю подначивают щуплого пацана, явно пытающегося крутануть на хлипкой, скрипящей на все лады конструкции «солнышко».

— У меня тоже были качели, — вздыхает Зоя Павловна. — Так пели на ветру. Когда-нибудь обязательно расскажу тебе историю о том, как папа их сделал.

Я улыбаюсь и киваю. Моя подопечная рассказывала ее пару дней назад и бесконечное количество раз до этого. А то, что воспоминания потерялись в белом шуме, заволакивающем уставшее сознание — не ее вина. Послушаю ещё раз.

— Таблетки, Зоя Павловна, — мягко напоминаю снова.

— Да, конечно. Спасибо, Анечка.

Зоечке было девятнадцать, когда парень, который ей нравился, вызвался проводить её домой. Шумная танцплощадка и сплетни подружек остались где-то далеко, почти в параллельном мире. Черничный вечер, первые звёзды в бархатной темноте и тепло чужой ладони — вот и всё, из чего состояла её нынешняя реальность.

Они болтали без умолку всю обратную дорогу, изредка перебивая друг друга и от этого неловко смеясь, а добравшись до цели, так и не смогли расстаться.

Зоечка устроилась на сиденье старых качелей, заставив железные цепи скрипнуть — очень тихо, даже музыкально, а Сашка вдруг опустился на одно колено, как какой-нибудь принц из книжки со сказками и заглянул ей прямо в глаза.

— Зоя, — вышептал отчаянно. — Зоя, можно я тебя поцелую?

Ей нельзя было соглашаться. Потому что девушка должна быть надменной и гордой — именно так всегда говорили оставшиеся в параллельном мире подруги. Но глядя на озаренное звездным светом лицо, ощущая дрожь Сашкиных пальцев, переплетённых с её собственными, она вдруг решила, что слушать будет только себя.

Качели, должно быть, обладали какой-то особой, только им присущей магией: даже оставаясь недвижимыми, они почему-то дарили Зоечке крылья.

— Девонька, — просит Зоя Павловна. — Девонька…

Она хмурится несколько секунд, а потом снова поднимает на меня взгляд. Улыбается несмело и виновато.

— Вот же глупой стала. Совсем запамятовала, как тебя, милая, зовут.

— Аня, — ободряюще пожимаю её руку. — Вы не волнуйтесь. Если что-то забудете, я напомню. Вам бы отдохнуть сейчас, лекарства сонливость вызывают. Давайте я закрою форточку?

— Нет, Анечка. Пусть лучше так. Там ребята играют и качели так чуднó поют. Успокаивает. Мне этот скрип всегда нравился. Жаль, не припомню уже, почему.

Я выхожу из комнаты, чувствуя, как сжимается сердце. Чужие воспоминания хранятся внутри, словно краденые сокровища. Какое право я имею на эти драгоценности, когда у настоящей их хозяйки почти ничего не осталось?

Только белый шум — всё более голодный и требовательный.

Зое было пятьдесят два, когда дочь объявила, что переезжает в другую страну. Зятю предложили хорошую должность за рубежом, из-за чего он вместе с женой и сыном должен был сменить место жительства.

Переезд подготавливался долго. И вот теперь, когда все мосты сожгли, а дела закрыли, Зоя в последний раз качала внука на скрипучих качелях. Нет, конечно же, они увидятся, и ещё не раз.

Но будет это не скоро — к тому времени Игорёк вполне может вырасти из простеньких дворовых игр.

Зоя раскачивала холодные железные цепи, и скрип их казался ей таким же напевным, как и много лет назад. Он пробуждал старые воспоминания: раскатистый смех отца и первый несмелый поцелуй Сашки, связавшего с ней свою жизнь, но ушедшего до невозможности рано.

— Выше, бабуль, — хохочет шестилетний Игорь.

Зоя улыбается, смаргивая непрошенную слезинку, и изо всех сил старается подарить мальчишке крылья.

Я поправляю подушку задремавшей пожилой женщине. Та приоткрывает тяжёлые веки — взгляд расфокусирован и направлен, скорее, во внутренний, чем во внешний мир.

— Девонька, ты кто? — бормочет тихонько, едва шевеля сухими губами.

— Аня, Зоя Павловна, ваша медсестра. Не переживайте. Спите.

Уже собирая уходить, я задерживаюсь у постели — тонкие пальцы касаются моей руки.

— Девонька, закрой окно. Там шум и какие-то железяки скрипят. Очень мешают.

Игнорируя ком в горле, я выполняю просьбу и возвращаюсь в ординаторскую. Некоторое время просто молча сижу за столом, незряче уставившись в одну точку, а потом достаю из ящика