Не говори маме - Саша Степанова

Сейчас я чувствую себя примерно так же.

– Поеду. – Мне приходится сползти с Машиных колен. – Заскочу в колледж. Интересно посмотреть, как там обстановка. Напишу тебе.

Я провожаю Машу до двери и возвращаюсь в постель, где меня ждет смутное нескончаемое сновидение, и оно продолжится с того, на чем оборвалось: я иду к Вике, которая сидит в библиотеке, чтобы предупредить ее об опасности и сказать, что в случае чего я не смогу помочь.

Индиан-тоник наносит последний удар

– Видел пост.

– Хм, – говорю я, потому что сок из вскрытого апельсина попадает мне прямо в глаз.

– Ты его выбесила.

Раздобыть мякоть апельсина без ножа – не слишком простая задача. Я с ней справляюсь, но в руках у меня оказывается нечто скукоженное. Савва, впрочем, не брезгует.

– А я выпуск записала! – И правда, что означает этот ничтожный пост в сравнении с моей ночной работой? Но Савва почему-то не радуется вместе со мной. Он и раньше-то не казался оптимистом, а сейчас, на больничной койке, от него волнами расходится ощущение беды.

– Выпуск, – повторяет он и трет лицо. – Это круто, но сколько человек его реально послушают? Твоя аудитория – да. Френды Джона… Сильно сомневаюсь. Понимаешь, пост, вот он – глазами пробежал, и все ясно. А до выпуска нужно еще добраться, скачать приложение, найти время… Сколько у тебя там, час? Вот прикинь – час потратить.

– Я всю ночь потратила!

– Ну это ты. У тебя другая мотивация. По-хорошему тебе нужно точно так же выложить тезисы в соцсети.

– Но я…

– Понимаю. Если ты мне доверяешь, могу сделать это у себя. У нас с ним много общих друзей.

Я доверяю. Текст, который я готовила для подкаста, сохранен в избранном и улетает к Савве быстрее, чем тот успевает дожевать последнюю апельсиновую дольку.

Мы сидим лицом к лицу, такие нелепые: непонятно, о чем еще говорить, вроде только пришла и уходить неловко, а у него на шее наушники, возле кровати – книга обложкой вверх: Кутзее, «Осень в Петербурге» – и я тут со своей фигней.

Маша пишет: «Про тебя пока все тихо. Все в шоке». И скидывает снимок той самой тумбочки на первом этаже возле гардероба. Сейчас на ней стоит фотография Вики с отрезанным черной лентой уголком.

Я молча разворачиваю телефон к Савве.

– Я не знал. Очень жаль.

– Жаль, – говорю я резче, чем собиралась, – что всем по фигу на два суицида подряд в одной нашей группе.

– Тебя по «санитарам» в суд ни разу не вызвали, а ты хочешь, чтобы кому-то было не по фигу на суициды в Красном Коммунаре.

– Да, хочу! – Я понимаю, что переборщила, когда Савва вскидывает ладони: «Тише, тише», – и наклоняюсь к нему, чтобы вернувшийся с перекура сосед по палате с ходу решил, что сборник сканвордов намного занимательнее нашей беседы. – Куда написать, чтобы Джоном заинтересовались?

Он тоже подается вперед, еще ближе – так, что я вижу гримасу боли на его лице. Шепчет:

– Никуда. Выходи из игры прямо сейчас. Ты сделала все, что можно, просто успокойся.

А меня пробирает мороз от кончиков пальцев на ногах до самой макушки: совсем недавно я советовала то же самое Вике, и она поступила именно так. Вышла из игры прямо под поезд Москва – Волгоград.

– А если не получится?

Савва смотрит на меня сбоку, но я не могу настолько скосить глаза, чтобы поймать его взгляд, а если поверну голову, то уткнусь губами в его губы.

– Джон того не стоит.

Золотые слова. Мои же слова.

Мы разлетаемся в стороны, как столкнувшиеся бильярдные шары.

– Почему ты Барабашка?

– Как-нибудь потом расскажу.

– Договорились. Я пойду, ладно?

– Да, иди.

От него все еще фонит бедой – даже за дверью, в коридоре, мне в спину, когда я иду и чувствую, что иду не туда.

* * *

– Что ты наделала-а-а!

До чего же холодно. А на кладбище еще холоднее – может, близость земли? Открытое пространство? Близость открытой земли? Пространство близости?

И снова:

– Доча, что ты наделала?

Маша тихонько плачет, уткнувшись в мой шарф. Я не чувствую ничего особенного. Там, в гробу, не Вика – предмет, из которого она ушла. Твердый и холодный – я почувствовала это, когда целовала ее в лоб на прощание. Те же губы, лицо без макияжа. Грим, конечно, есть, но это не тональный крем и тушь, я читала, что покойников гримируют кремом «Балет», и сейчас на ее лице тот самый дешевый оттенок. И брови нарисованы черным карандашом. Я отчетливо его вижу. Викина голова откатилась под перрон, и ее доставали оттуда палкой – ту, которая смотрела на меня и тянулась губами к моим губам. Вик, ты неправильно меня поняла, слушай, в мире семь миллиардов семьсот тридцать один миллион шестьсот двадцать шесть тысяч человек, только представь, сколько из них нуждаются именно в тебе, просто пока об этом не знают. Вик, только в Москве двенадцать миллионов шестьсот тридцать тысяч двести восемьдесят девять. Сколько из них – твои? В Красном Коммунаре двадцать тысяч шестьсот семьдесят человек. А теперь – двадцать тысяч шестьсот шестьдесят девять.

Венок заказывала Маша. «От друзей». Если тебе интересно, он не плачет. Много курит, куртка у него новая. Поглядывает на парковку возле церкви – озяб, и еще заметно, что ему скучно.

Я принесла брошь. Того самого мотылька из бордового бисера и стразовых цепей, который тебе понравился. Его сделала моя московская подруга, она любит котов и книги Фредрика Бакмана. Это был подарок на день рождения. Роскошный мотыль, здоровенный. Пусть будет у тебя.

Мы не едем на поминки в кафе: Стася, как самая близкая подруга, собирает всех у себя. Я, наверное, откажусь. Не хочу наблюдать, как трагедия превращается в фарс с пьяным смехом, шуточками и обнимашками на балконе, когда никто уже и не помнит, зачем все вообще собрались. Я безумно устала и хочу домой. Двое копателей в замызганных брюках сноровисто втыкают в земляной холмик венки. Все потихоньку тянутся к автобусам, возле Вики остается только ее мама.

А мне на остановку.

– Майя!

Я настолько не ожидаю услышать этот голос, что замираю вместо того, чтобы ускорить шаг. А он подходит как ни в чем не бывало, можно подумать, только вчера распрощались:

– Ты разве не с нами?

Стоит: челочка набок, в ушах эйрподсы, в пальцах сигарета, за спиной кладбище. Невозможно разглядеть, где оно заканчивается, склон оврага и тот утыкан крестами – и дальше, дальше, дальше.

– Нет.

– Жаль. Я хотел с тобой поговорить.

В его «я хотел» невыносимо много «я». Гораздо больше, чем всего остального, – за этим «я» должны бежать, откладывая в сторону все дела, тянуться, как к костру в мороз, путаться в ногах, поскальзываться, падать и подниматься, но спешить, спешить туда, где виднеется «я» Джона с протянутой навстречу рукой.

– Говори.

Он оглядывается на автобусы: все уже внутри, кто-то ведет под локоть вмиг постаревшую маму Вики.

– Я так понял, предлагать взаимно удалить посты бессмысленно…

– Симпатичная куртка.

Джон непонимающе опускает взгляд на пламенеющий алым пуховик – этой паузы хватает для того, чтобы я продолжила путь.

– Твой Терпигорев тоже не ангел!

Ой, вот только не надо.

– Приходи завтра в гараж! Вечером!

Бла-бла-бла.

– Я буду ждать!

Бла.

* * *

Зря ты не поехала с нами.

     Слушали твой подкаст через колонку.

     Джону объявили бойкот.

     С ним никто не разговаривает.

     Стаська хотела напомнить, что она тут хозяйка,

     но ее все послали.

     Савва тоже про тебя написал – про распродажу,

     Яну и подкаст.

     О чем ты говорила с Джоном на кладбище?

Да так. Мне кажется, он хочет помириться.

Намекал, что Савва – нехороший человек.

     Ревнует и бесится, что не его выбрали.

Никого я не выбирала. Вы уже разошлись?

     Мы в кафешке. Стаська нас