Родственные души - Олег Витальевич Сешко

— Мало в них силы! В Солнцеве — попса, в Маринушке — слёзы да сопли. А в ваших что? Что вы в них за всю жизнь, рядом проведённую, услышали, прочитали, срисовали?

— Ишь! Разошёлся студент! — Павел опёрся головой о кулак, забасил, почти запел. — Подопечный мой, отец Никодим, напрямую с господом разговаривал, без посредников. Вот силища-то. А вы говорите, нет силы в них.

— Не силища это, а издержки профессии! Позволяли ему разговаривать, вот и разговаривал. Тоже мне креатив! А как сейчас?

— Ходит хмурнее тучи, молчит, рубаху ручонками теребит, умом тронулся, видать.

Павел поднял костяшку со стола, повертел в руках, бросил на стол, сжал губы в тонкую линию, наблюдая, как разбивается на отдельные фрагменты ровный строй незаконченной игры. Вокруг снова пришли в движение тени. В воздухе пахнуло лекарством и тушёной капустой.

Константин сложил крылья и уселся прямо на стол, что означало для него беспримерную наглость. Почесал в задумчивости висок, дырявя глазами невидимую пустоту.

— Лариса Максимовна моя цифры в мозгу складывает. Друг на дружку складывает и складывает. Штабелями. Ох и много у неё этих цифр. Вагоны! Составы! Вся она ими пропитана насквозь. Каждая эмоция у неё просчитана, каждый жест оценен. В бухгалтерии мы с ней всю жизнь отсидели. Одна она осталась, никого, кроме цифр этих, больше нет у неё. Никого. Слабая она. Какие там силы? Нет никаких сил.

— Все они здесь одинокие. Потому в этом месте и собраны, что одинокие. Но если подумать и поискать… — Петруха высунул язык от натуги, будто думал да искал. Плюнул на пол, растёр ногой в казённой тапке. — Слабый он. Если бы не я, пятьсот раз уже помер бы мой Максимушка. Или удавился бы. Или потонул в канаве какой. Где там сила? Нет силы. Бессилие одно. Безволие. И не гляди так, Фомич. Или у тебя не так?

— Так да не так! Я и сам не есть гигант силы духа. Кто дал мне право их оценивать? Я из девяти порученных мне только первого до черты довёл, до перехода. Мне эта подпись в акте, считай, как самооправдание, как победа, как солнце. Я же себя всю жизнь взвешиваю, перевешиваю, измеряю да перемеряю. Я сам над собой расту. А они гибнут и гибнут у меня. Мрут как мухи. Кто в бою, кто в реке, кто в аварии. А этот последний — Валера, пожарный! Видели его? До кости сгорел, старуху спасая! Жена бросила, соседи им детей пугали. Я с ним такую работу провёл, над собой поднялся. Сумел. Почти довёл. А теперь сомневаюсь. Стоило ли так над человеком измываться? Сидит целыми днями у телевизора. Словно заколдованный. Кому теперь нужен героизм его?

— Тебе и нужен, — втянул в себя воздух, подняв сквозняк, Павел. — Сколько они могут эту капусту есть, ей-богу? Даже меня от неё тошнит.

— Тошнит… Люсьен моя состарилась как-то быстро. А блистала на главных сценах ослепительной красавицей ещё вчера. Сидит теперь в кресле-каталке, едва руками шевелит. Не очень мне понятно, зачем нас при них держат. Какой в них прок? Какая сила?

— То есть, по-твоему, я не прав, Николай? А вы присмотритесь к ним, братцы. Подумайте, все уходят на раз-два-три, не задерживаясь, а наши живут и живут. Будто смерти им нет. А ведь мы их и не храним вовсе. Из списков живых их вычеркнули. А они живут. Может ты, стажёр, не там искал музыку свою? Не те клавиши жал, не те струны трогал? Ты присмотрись лучше. Если не для работы, так для экзамена. Послушай. Уши-то поприкладывай к душе его вечной. Не поленись.

Игра расстроилась. Все замолчали, думая о своём, о своих. Солнце за окном летело над землёй, словно опаздывало на подписание акта приёма-передачи. Скоро оно упадёт за горизонт и остынет. Дворник включит фонари, и, может быть, ближе к полуночи между ними мелькнёт долгожданная тень старухи с косой. Очень хочется освободиться к Рождеству, чтобы попасть на общее веселье. И совсем последнее дело — остаться здесь на этот светлый праздник. Марк вставил наушники в уши, прокрутил записанную мелодию, выключил. Включил старое, доброе, популярное и посмотрел на чистое, почти прозрачное небо: «Нет. Никак нельзя задерживаться здесь до Рождества. Никак нельзя».

Суета давила на плечи. Крылья тянули ввысь.

Когда тени после ужина и вечернего киносеанса разбрелись по комнатам, ангелы сгрудились у подоконника, ожидая появления ночной гостьи. Часы пробили двенадцать, стрелки повернули на новый день, побежали, обозначая продолжение жизни.

— Пойду с Маринушкой посижу. Позаписываю её, посохраняю. Авось кому пригодится в будущем.

Илья тихо растворился в темноте коридора. За ним разошлись и остальные, оставив Марка в одиночестве. За окном пошёл снег. Медленный, невесомый, чистый, словно души младенцев. Снежинки переливались в жёлтом фонарном свете, искрились, подмигивая, и падали на дорогу, смешиваясь с остальными, рассказывая им свежие новости о небесах.

«Прислушайся, как же! Что мне в нём слушать? Он же всю жизнь людьми руководил, понукал, в ряды расставлял и направлял на стройки истории. Что мне в нём? Пустота одна. Медный таз».

Наушник выпал из правого уха, уменьшив громкость мелодии ровно наполовину. «Нет, уши у меня разные, как ни крути», — спрыгнув с подоконника, он боковым зрением уловил движение во дворе. Показалось? На всякий случай решил подготовить документы. Вошёл в комнату к подопечному, положил акт на прикроватную тумбочку, ещё раз взглянул в окно. Тишина. Значит, показалось.

Солнцев лежал с открытыми глазами, подпирая потолок невидящим взглядом.

— Эй, ты чего?

Марк осторожно присел на край кровати. Прислушался к смятению чувств подопечного, измерил дрожание жизни, вибрации совести. Попытался зачерпнуть воспоминаний в ладонь — и не нашёл источника. Воспоминания свои Солнцев спрятал глубоко, уничтожив чувства и всё, что с ними связано. Значит, решил, что пора.

— Ты чего? — Марку сделалось не по себе. Он так долго ждал этого момента, что оказался совершенно к нему не готов.

Внизу скрипнула дверь.

Проведя вместе целую земную жизнь, они так и не вросли друг в друга корнями, не почувствовали, не поняли, не приняли друг друга. Солнцев не верил в ангелов, ангел не верил в Солнцева, и неверие это стало их общей религией, трагедией и судьбой. Через несколько минут они разойдутся и больше никогда не встретятся. «Что останется мне от тебя? Что ты мне оставишь, беспримерный скупердяй, жадный на