Ясновидец Пятаков - Александр Бушковский

Назавтра он в отличном настроении отправился в магазин за молоком и круассанами, не стал ждать лифта и побежал по лестничным пролётам вприпрыжку, как сосед-погорелец. Между четвёртым и третьим на полном ходу оступился и рухнул. Сломал со смещением ногу в голеностопе.

В больнице он с ужасом понял, что тщедушный переломыш Пятаков может легко прочесть его мысли, а в свои, как этих грубых грузчиков, почему-то не пускает, и сосущее чувство реальной опасности снова проснулось в его желудке.

Хоть Пятаков и вряд ли его сразу кому-нибудь выдаст, так оставлять ситуацию нельзя. Вон как он чётко разглядел рак у Витюши! Однако нельзя и усиленно думать об этом. Избавиться от него всё равно придётся, но как? А так. Спонтанный сепсис! Минералка для физраствора есть, шприц тоже добыл, похитил в перевязочной. Где взять хорошей грязи-заразы? На костылях и с «Вересковым мёдом» в голове он проскакал мимо Гаврика из палаты, в туалете собрал марлей все сливки, растворил и отжал их в мыльнице. Наполнил промывочный шприц. Вернулся назад. Когда из палаты вышел пациент Темчинов, он остался с пациентом Пятаковым, опасным и вредным медиумом, один на один…

15

Похороны бича Андрюхи оказались первым и единственным делом, сделанным нашей троицей как надо, на инерции больничного чуда. И чудо закончилось, будто понемногу сдулся накачанный гелием шарик апельсинового цвета. Или это я перестал его видеть? Не знаю, но внутри у меня возникла какая-то пустота. Если не сумрак.

Сначала встал Гаврик. О, всем было больно и трудно! Ему двигаться, а нам смотреть на него. А радость ещё раньше куда-то испарилась. Видно, Гаврик плотно закупорил свой портал (если можно его так назвать), и мы с шефом, морщась, наблюдали, как он пытается перейти из положения лёжа в вертикальное, минуя сидение на диване. Хоть он весь вспотел и побледнел (в пол-лица синяк стал серым), это ему удалось. Он побрёл в туалет. Со спины он казался хронически больным подростком, скрюченным сколиозом.

Мы с шефом переглянулись. Не знаю, как он, а я спросил себя: что я сейчас тут делаю? Что собираюсь предпринять? Отчего так тоскливо? Уже вечер, и мне хочется пойти домой, съесть макароны по-флотски, запить их киселём из пачки и сесть там же, на кухне, сочинять стихи, оставив мытьё посуды на утро… Я знаю, что они слабы, мои стихи, почти бессильны, но мне мучительно приятно ими заниматься. Да и никому я их и не показываю, кроме Вакуума, а тому любые вирши с рифмами «кровь – морковь» или «ботинки – полуботинки» кажутся сонетами Петрарки, потому что он влюблён. И к тому же деревенский… Итак, сейчас в квартире Чингисхана я почувствовал себя лишним.

Однако шеф, как оказалось, думает по-другому. Пока Гаврик молчал в туалете, он на кухне принялся готовить ужин на троих. Те же макароны по-флотски. Меня порадовало, что, как и я, он без предрассудков набрал в кастрюлю горячей воды из-под крана и поставил её на конфорку. Скорость и экономия. Чугунная сковорода, тушёнка и лук, нарубленный устрашающего вида пиратским ножом прямо на дубовой колоде его ладони. Чёрный чай, заваренный в пузатом глиняном чайнике объемом литра в полтора (граммов пятьдесят чая, не меньше). Конфеты «Белочка» в зелёных обёртках из плотной бумаги в старомодной резной стеклянной вазочке. Чингисхан, собирая на стол, озвучивал мне свои планы.

– Сейчас поужинаем, – говорил он сурово, словно мы готовились к бою, – и вы, Миша, ступайте домой. В восемь тридцать утра приходите, позавтракаем и займёмся делами. Мне придётся задействовать все мои связи, чтобы за день управиться с похоронами. Позвоните Василию и предупредите, что вас завтра не будет. Ну а дальше увидим…

Гаврик вышел из туалета, когда мы уже подумывали постучать в дверь. Он старался не кривиться от боли и даже пытался виновато улыбаться. Лицо его при этом принимало совершенно непередаваемое выражение пришельца с планеты, уничтоженной эпидемией космической проказы. Чингисхан сокращённо повторил ему сказанное мне и добавил:

– Послезавтра мы с Мишей приступаем к работе. Вам, Гавриил, предлагаю остаться здесь и долечиваться. Нет?

Шеф вздохнул и широким жестом пригласил нас за стол. Я сел. Макароны были восхитительны. Что он добавил в зажарку? Гаврик взял пододвинутую шефом тарелку и ел стоя. Жевать ему тоже было больно, он проглотил несколько ложек и стоял в раздумьях, как поэт на балу у предводителя уездного дворянства. Ужин прошёл в молчании.

После чая я ушёл домой и всё думал: «Что же, теперь всегда так будет? Увидели чудо, и хватит? Порадовались, и привет?» Однако решил потерпеть до ближайших событий, нюхом чуял: надо приглядеться и прислушаться внимательнее. Скучать и хандрить не придётся, на это надежда жива.

Утро, как всегда, оказалось удалее вечера. Я проснулся ровно в пять с чувством тревоги. Попытался понять, отчего волнуюсь, и решил – оттого что всё же надеюсь узнать от Гаврика ещё что-то важное для себя и заодно увидеть, как рядом с ним плавится броня Чингисхана. Не стал варить кофе, зато целый час размышлял, в каких ботинках идти к товарищам по борьбе. Поначалу я обозвал их так, но, подумав, отказался от борьбы. Какой из меня борец? Зритель. Как конкретно бороться, мне толком ещё не понятно… Короче, в чём идти к товарищам?

У меня есть три пары зимних ботинок. Одни я купил с первых денег от шефа, они модные, красивые и дорогие. Другие рабочие, их мне выдали в бригаде. Вакуум и выдал. По приказу Чингисхана. Их всем нашим выдают вместе с робой. А третью пару я украл. Они долго стояли в бытовке ничейными, все в грязи и в пыли, потом я как-то забыл свои рабочие боты дома и обулся в эти. Они оказались крайне удобными. Я ушёл в них домой, отмыл и намазал их кремом, они засияли, как новые, потому что фирма́. Они нравятся мне больше всего. Я решил идти в них, и если Гаврик раскусит меня, а я это увижу, то… Не знаю, что будет. Наверное, всё же сознаюсь шефу.

С такими вот мыслями я отправился из дома на похороны. О самих похоронах я не думал. Есть кому о них думать. А я просто посмотрю и послушаю, если надо – помогу.

Мой путь к дому Чингисхана проходит в одном месте через мостик над речкой. Маленький горбатый мостик на пешеходной дорожке. Речка тоже маленькая, почти ручей, но не замерзает почему-то даже в сильные морозы. В ней круглый год живут утки, питаются хлебом